Оз, октябрь 2016 года

Боб Оз зашипел сквозь зубы и поставил пустую стопку на барную стойку. Поднял глаза и увидел собственное отражение в зеркале между бутылками на полках. Вчера один новичок на работе спросил его, почему остальные зовут его Боб-на-одну-ночь. Он ответил: наверное, потому, что раскрывает дела всего за одну ночь.

Боб посмотрел на Боба-на-одну-ночь. Ему исполнилось сорок, но разве не на это самое лицо он смотрел все последние двадцать лет? Красавцем его точно нельзя было назвать, но, как и у отца, у него было такое лицо, в которое время словно не могло вцепиться зубами. Ну ладно, разве что слегка пожевало. По крайней мере, согнало юношескую припухлость, обнажив хорошие или плохие гены зрелого мужчины — тут уж как посмотреть. Белая кожа из тех, что на солнце только обгорает, но никогда не загорает. Густая непослушная копна рыжих волос на голове той породы, из-за которой скандинавов прозвали квадратоголовыми в те далекие времена, когда его предки эмигрировали сюда из Норвегии. Относительно здоровые на вид зубы и пара голубых глаз, белки которых стали куда краснее после расставания. Глаза у него слегка навыкате, но, по крайней мере, как утверждала одна из его пассий на одну ночь, в этом не было ничего плохого, ведь создавалось впечатление, будто он внимательно прислушивается к каждому её слову. Другая призналась, что при первой же встрече почувствовала себя Красной Шапочкой и сразу подумала: почему у волка такие большие глаза? Боб Оз завершил эту ревизию, выпрямившись на барном табурете. В молодости он занимался борьбой и плаванием. И хотя чемпионом он нигде не стал, это дало ему хорошее телосложение, которое годы почти не изменили. По крайней мере, до недавних пор. Он провел рукой по рубашке под фирменным желтым пальто. Мерзкое брюшко. И это при том, что никогда еще он не ел так мало, как за те три месяца, что прошли с момента их расставания с Элис. И дело точно было не в таблетках, ведь их он больше не принимал. А вот пить он стал больше, тут уж без сомнений. Намного больше.

Прозвище Боб-на-одну-ночь дал ему коллега в самом начале карьеры, еще до того, как Боб встретил Элис и стал Бобом одной женщины. Это было в те времена, когда они с коллегами праздновали каждый триумф, большой и малый — а в крайнем случае и свои поражения тоже — в барах Динкитауна, когда они были еще достаточно молоды, чтобы легко переносить похмелье, и Боб чаще всего просыпался с женщиной под боком. Что особенно впечатляло его коллег-мужчин, так это то, как этот бледный рыжий парень умудрялся цеплять женщин, даже когда был настолько пьян, что едва держался на ногах. Каждый, кто спрашивал, в чем его секрет, всегда получал один и тот же ответ: он просто сильнее старался. Не сдавался. А некоторые женщины в конце концов сами умоляли взять их в постель. Когда у тебя нет ни внешности, ни денег, ни обаяния, приходится вкалывать усерднее конкурентов. Вот и вся история.

— Повторить?

Боб кивнул и посмотрел на барменшу, которая наливала ему виски. Она кого-то ему напоминала, и теперь он понял кого. Крисси Хайнд, вокалистку и гитаристку группы The Pretenders. Черные волосы, прямая челка. Дерзкая, уверенная в себе, скорее интересная, чем красивая. Высокие скулы, узкие, слегка раскосые глаза. Слишком много туши на ресницах. Русские гены? Длинные, тонкие руки и ноги. Обтягивающие джинсы, в которых она, как сама прекрасно знала, выглядела отлично. Мешковатая футболка, что означало: показывать там особо нечего. Без проблем, Боб всегда был скорее любителем ног и попок. Конечно, полузакрытые жалюзи в баре задерживали утренний солнечный свет, но он все же мог разглядеть морщинки, прорезавшие ее лицо. Вид у нее был поживший. Лет тридцать пять, ближе к сорока. Хорошо. Это повышало его шансы.

Боб сделал глоток и снова зашипел сквозь зубы. Вывеска на тротуаре перед баром рекламировала «счастливые часы», но скидка распространялась лишь на несколько марок виски, так что приходилось довольствоваться тем, что дают. Боб кашлянул.

— Лиза. Тебя ведь зовут Лиза, верно?

— Без разницы, — ответила она и зевнула, забирая пустой пивной бокал, оставшийся от только что ушедшего посетителя.

— Ну, парень, который только что ушел, назвал тебя именно так.

— Ну и ладно тогда.

— Хорошо, — сказал Боб и сделал еще глоток. — Знаю, Лиза, ты уже слышала это раньше, но знаешь что? Моя жена меня не понимает.

— А я-то надеялась, что у тебя ее нет, — парировала Лиза без малейшей запинки.

— За такие подколки тебе чаевые дают, дорогуша? — натянуто улыбнулся Боб.

— А тебе за твои — пизду дают, дорогуша?

Боб задумчиво посмотрел на ее бесстрастное, каменное лицо.

— Если тебе нужна примерная цифра, и под словом «дают» ты имеешь в виду до самого конца, то речь идет о...

— Забудь, — перебила она. — Давай сойдемся на том, что обойдемся без чаевых, лишь бы мне не пришлось... — Она беззвучно, одними губами, добавила: «давать», а затем повернулась к нему спиной, чтобы сполоснуть тряпку в раковине.

— Справедливо, Лиза. Но, к слову сказать, моя жена действительно меня не понимает. Долгое время она понимала абсолютно всё, а потом это прекратилось. Вдруг она совсем перестала понимать, что я за человек.

Лиза тоскливо посмотрела в сторону столиков, за которыми сидели единственные два других посетителя, словно надеясь, что они подкинут ей какую-нибудь работу, лишь бы не стоять и не выслушивать всё это. Боб потянулся правой рукой к карману пиджака. Закон о запрете курения действовал уже последние десять лет, но после рюмки-другой старые привычки брали свое, и он ловил себя на том, что тянется за пачкой сигарет, которой там не было. Ее не было там с того самого вечера двенадцать лет назад, когда они встретились. Он сидел себе, никого не трогал, и слушал, как коллега рассуждает о том, что именно заводит дам: оказывается, всё дело во французском вдохе Боба — в том, как он выпускал дым изо рта и одновременно втягивал его ноздрями. По словам коллеги, это свидетельствовало об отличной координации мышц и одновременно несло в себе нечто вульгарное. Нечто, намекающее на необузданную и темную сексуальность. В этот момент в бар вошел другой коллега с женщиной. Он представил ее: звали ее Элис, она была психологом, на пару дюймов выше Боба и безумно красива. Настолько красива, что Боб сразу вычеркнул ее из своего списка. Еще одно из его правил съема гласило: нужно ставить реалистичные цели, а Элис явно была птицей не его полета. Ко всему прочему — и это было скорее практическим, нежели моральным препятствием — она пришла на свидание с его коллегой. Да и вообще, этот коллега уже успел ее предостеречь: она знала, что его прозвище — Боб-на-одну-ночь, и не успела Элис допить свой первый бокал, как спросила его об этом в лоб. Причем спросила не так, как парни (мол, как тебе это удается?), а поинтересовалась причиной: почему. Зачем ему все эти женщины, которые ему, в сущности, не нужны? Поскольку она была психологом, да и сам он уже решил, что ловить ему тут нечего, Боб решил ответить максимально честно и открыто, совершенно не заботясь о том, в каком неприглядном свете это его выставит. Он сказал, что это, вероятно, связано со слабой привязанностью к матери, что в детстве его недолюбили, и из-за этого у него возникла навязчивая потребность искать близости и признания, хотя при этом он не осмеливался рисковать и идти на сближение из страха быть отвергнутым. А еще — помимо всего прочего — спать с новыми женщинами чертовски заводит и приятно. И спросил, что она об этом думает. Она ответила, что он кажется зацикленным на себе и излучает глубокое одиночество. А еще добавила, что ей не нравятся курящие мужчины, и неужели ему никогда не приходило в голову, что этот запах въедается в волокна его кашемирового пальто? Тогда Боб пустился в пространную лекцию о разнице между козьей шерстью своего пальто и верблюжьей шерстью вообще, плавно перейдя к не менее вдохновенной лекции о том, что песня «Purple Rain» — это нечто гораздо большее, чем просто банальная рок-баллада, какой ее все считают, и что когда заканчивается последний куплет, песня не прозвучала даже наполовину. Что после этого идут пять минут великолепного, завывающего гитарного соло, своеобразный внутренний взрыв, а затем — две минуты прекрасной, упоительной анархии. Он уговорил бармена поставить пластинку и начал подпевать, изображая голосом гитарные партии и танцуя в манере Эксла Роуза. Элис смотрела на него так, будто не знала, то ли смеяться, то ли блевать. Через месяц они стали парой. И с того самого дня Боб даже не взглянул на других женщин: она полностью изменила его, поцеловала лягушонка. До тех пор, пока три месяца назад всё не закончилось. Теперь — двенадцать лет спустя — лягушонок снова запрыгал.