– И за будущего ребёнка Вудлендов, который вот-вот появится на свет, будь то мальчик или девочка.

Бокалы встретились с приятным звоном.

Они отпили.

– Вкусно. Пропорции у тебя идеальные, – сказала Рози. – Откуда Гленис знала, что надо войти в дом? Дверь была открыта?

– Ну и кто теперь из нас детектив? Не знаю. Когда я уходила, Сид брал у неё показания, но я не спросила. Она упомянула, что пыталась вызвать помощь по домашнему телефону Октавии, а он не работал.

– Странно. А ведь именно по этому телефону я сегодня разговаривала с Октавией. Может, нам сказать Сиду?

– Да он понятия не имеет, Рози. Ни малейшего. Прежде чем прийти за мной, он протопал по всей гостиной, возможно, сдвинул… гм, Октавию и уничтожил бог знает сколько следов. Я ещё могу понять, если до чего-то дотронулась Гленис: она не знает, как вести себя на месте происшествия, к тому же была потрясена. Но его-то этому учили.

– Он считает, что это был несчастный случай?

– Полагаю. Мне пришлось пустить в ход свой лучший голос доктора Дин, чтобы он не подходил к Октавии до приезда парамедиков. А мысль о том, что он возглавит настоящее расследование… – Шарлотта поморщилась.

– За то, чтобы расследование не понадобилось! – Рози подняла бокал.

– За это и выпьем.

Кто-то постучал во входную дверь.

– Ой, я ещё кое-что забыла тебе сказать. Даг прислал нам ужин. Не откроешь дверь?

Ужин был последним, о чём думала Шарлотта. Но, поблагодарив курьера и взяв пакет, она почувствовала запах чеснока и помидоров – и желудок тут же заурчал. Она достала два контейнера с едой и длинный батон, завёрнутый в фольгу.

– А это с чего?

– Он знал, что ты будешь измотана, а я сегодня вечером, скорее всего, не стану готовить. В шкафу слева от тебя стоят столики-подносы. Принесёшь два? Я бы лучше поела здесь, если ты не против обойтись без церемоний.

Шарлотта нашла столики и принесла их вместе с едой в гостиную.

– Я принесу приборы.

– Спасибо, дорогая. И ещё один джин с тоником.

Еда оказалась восхитительной: две порции тыквенных ньокки и чесночный хлеб.

– Такие ньокки я заказывала, когда впервые пришла в «Италию», – сказала Шарлотта, прожевав очередной кусочек. – Я тогда сказала Бронни, что блюдо мне очень понравилось.

– И у меня это одно из любимых блюд. Какой всё-таки Даг заботливый. – Но Рози отодвинула тарелку, съев лишь половину. – Оставлю на завтра.

Плечи у неё поникли.

Шарлотта взяла обе тарелки и отправилась на кухню. Остатки еды Рози она убрала в холодильник, а свою порцию снова убрала в контейнер и положила в тот же пакет.

– Мне пора домой.

– Можешь остаться. Но я представляю, каково тебе сейчас, дорогая.

Шарлотта села рядом с Рози и кивнула.

– Я устала. Хочу в душ и спать. Может, возьмёшь завтра выходной?

– Я как раз собиралась предложить то же самое тебе.

– Спасибо, но, когда жизнь выбивает из колеи, я предпочитаю держаться привычного распорядка. Утром решишь. Придёшь – увидимся. – Она наклонилась и поцеловала Рози в щёку. – Мне так жаль Октавию.

– Мне тоже. Я так и не успела всё исправить и теперь буду жалеть об этом всю жизнь.

Шарлотта вошла в квартиру, заперла за собой дверь и везде включила свет. Слова Рози не выходили у неё из головы. Она была рядом в тот день, когда Октавия одним махом разорвала многолетнюю дружбу, связывавшую её с Рози. Школьные годы давно остались в прошлом, но, когда несколько недель назад Шарлотта впервые встретила Октавию, между старыми подругами всё ещё сохранялось взаимное уважение.

Всё изменилось из-за предрождественских событий: город разделился на лагеря, и обвинениями стали швыряться направо и налево. Рози старалась всех урезонить, но в итоге Октавия и её ближайшая на тот момент подруга Маргерит ополчились уже против неё. Напоследок Октавия объявила, что магазин Рози обречён, и демонстративно удалилась.

То же самое она сказала утром по телефону: «Я же предупреждала: можете распрощаться со своим жалким книжным магазинчиком. Срочная новость, Роуз: вот теперь всё и начинается».

Срочная новость, Октавия: мы здесь всерьёз и надолго.

Шарлотта выдохнула. Что бы Октавия ни говорила и ни делала, теперь это не имело значения. Её безжизненное тело лежало где-то в морге. Близкие друзья и родные скорбели. Даже те, кто не был ей близок. В последнее время Октавия, возможно, и стала той ещё гадюкой, но она много лет была частью Кингфишер-Фоллс, и городу будет её не хватать.

После долгого душа Шарлотта, закутавшись в халат, свернулась калачиком на диване. Рядом стояла чашка чая. Она листала фотографии, снятые днём. От первого же кадра – общего плана с телом Октавии – у неё перехватило дыхание, но Шарлотта тут же подавила эту реакцию.

Снимков было больше пятидесяти: она сняла не только тело Октавии, но и гостиную, а несколько – на соседней кухне. Обе комнаты выглядели безупречно: всё на журнальных столиках лежало на своих местах, ни одна диванная подушка не сбилась. Возможно, Октавия гордилась образцовым порядком. Или ждала гостей.

Или здесь была схватка, а потом кто-то навёл порядок.

Шарлотта покачала головой и отправила эту версию в мысленную корзину с пометкой «маловероятно». Особенно её заинтересовал один из последних снимков, сделанных перед тем, как её прервала Гленис. На снимке, сделанном сверху, крупно были видны затылок и плечи Октавии. Серебристые волосы немного поредели – в обычных обстоятельствах этого никто бы не заметил. Но с такого ракурса сквозь серебро волос проступало пятно другого оттенка.

Шарлотта увеличила изображение. Возможно, дело в освещении. Но сколько она ни приближала и ни отдаляла снимок, разница в оттенке становилась лишь заметнее. Неужели у Октавии было родимое пятно на коже головы? Пятно находилось у основания черепа и тянулось горизонтально. Шарлотта переслала снимок на ноутбук.

Перед самым приездом скорой она успела сбегать на кухню поискать… сама не знала что. И там всё было идеально чисто и аккуратно. Единственным признаком жизни в доме был заварочный чайник у края мойки. Шарлотта заглянула внутрь. Там ещё оставалась половина чая – уже холодного. А чашек не было. Почему-то она открыла частично загруженную посудомоечную машину. Там стояли две чашки с блюдцами – нарядные, с тем же цветочным узором, что и на чайнике.

Она сфотографировала их, сама не зная зачем, и закрыла дверцу, услышав приближавшиеся голоса. К тому времени, когда Сид ввёл двух парамедиков, Шарлотта уже вернулась к Гленис.

Качество этих снимков было похуже, но внимание Шарлотты привлекла одна из чашек. На ободках обеих остались следы помады. Один отпечаток был светло-лиловым – Октавия любила этот оттенок, и Шарлотта не раз видела его на её губах.

А второй?

Ярко-оранжевый.

Шарлотта открыла ноутбук и нашла снимок затылка Октавии. На большом экране всё стало очевидно: это было вовсе не родимое пятно. Смертельным, вероятнее всего, стал удар лбом о мраморное основание камина. Но просто споткнуться Октавия не могла.

На затылке отчётливо виднелся след удара. Её ударили сзади.

Шарлотта взглянула на часы. Почти девять. Она считала, что кто-то убил Октавию – или причинил ей травму, от которой та умерла. И если Сид не видел оснований вести расследование, виновный мог остаться безнаказанным.

Наверняка существовала процедура, позволяющая установить, была ли смерть случайной. Но о том, как это делается в Виктории, Шарлотта знала мало: медицинское образование она получила в другом штате. Да и было это много лет назад.