ДПХ: Мы посмотрим информацию с вашей электронной почты и уточним время заказа продуктов. А пока давайте сменим тему. Что вы помните о местонахождении вашего сына Джорджа в пятницу днем?

ПН: Наверное, я никогда этого не забуду. Боже мой, какой кошмар…

ДПХ: Что произошло в пятницу, мистер Найтингейл?

ПН: Джордж встречался с Генри. Утром я подвез его вместе с велосипедом. Они вдвоем собирались после школы доехать до дома Генри. Там недалеко – ну, вы, наверное, уже это знаете. После встречи их подвезли от дома О’Нилов обратно сюда.

ДПХ: Мы проложили маршрут. Мальчики вернулись сюда, а потом ваш сын видел, как Генри поехал на велосипеде к лесу вокруг «Соловьиной трели». Вы так называете эти земли?

ПН: Да. Мои бабушка с дедушкой основали лагерь в тысяча девятьсот двадцать четвертом, так что мы здесь – вроде как сообщество…

ДПХ: Не спешите. Вам тяжело.

ПН: В голове не укладывается, что такое могло произойти здесь, в это время, с Джорджем… Я просто в шоке. Простите.

ДПХ: Вот салфетка. Мистер Найтингейл, что делали мальчики тем вечером?

ПН: Вы спрашивали Джорджа?

ДПХ: Мы хотели бы установить, что знаете вы.

ПН: Ну, я знаю только то, что слышал от Джорджа, а потом от Сильвии. Она видела их, когда Эндрю привез Джорджа.

ДПХ: Продолжайте.

ПН: Джордж сказал, что они хотели покататься по горкам. У нас тут специальные велосипедные трассы.

ДПХ: Ваш сын сказал, что Генри нужно было попрактиковаться.

ПН: Генри прекрасный мальчишка, но нельзя сказать, что спортивный. Его отцу всегда это не нравилось. В том году, когда они играли в бейсбольной команде, Эндрю ужасно злился, что Генри не способен бросить мяч от первой базы до третьей… Простите. Я отвлекся. Что?

ДПХ: За поворот здесь, в лагере, Генри уехал на велосипеде один?

ПН: Так сказал Джордж. Он смотрел, как тот уезжает.

ДПХ: Лес, куда мог поехать Генри, находится за лагерным офисом?

ПН: Верно.

ДПХ: И вы ничего не видели и не слышали, пока работали? Вы не видели Генри или его велосипед? Или кого-нибудь постороннего на территории?

ПН: Нет. Простите, что не могу сообщить что-то полезное. Я говорил то же самое и детективам из Кроу-Уинг. Жаль, что не в силах помочь.

ДПХ: Нам тоже жаль, мистер Найтингейл. Нам тоже.

Вы, наверное, уже понимаете, что события начали выходить из-под контроля. Когда я наконец во всем призналась сестре Марии Терезе (не раньше чем закончились занятия, ясное дело, иначе она потом контролировала бы каждый мой шаг), она спросила, когда я поняла, что все зашло слишком далеко.

Это один из навыков, над которым мы с наставницей работали после моего ужасного поведения в прошлом году: осознанность, умение быть разумным человеком, который способен дружить с другими людьми, а также поступить в более или менее нормальный американский колледж или университет, умоляю тебя, БОЖЕ.

И я прекрасно справилась, не сомневаюсь, хотя две участницы моего проекта оказались в тюрьме, а я влипла по уши.

Только я не виновата! Сейчас расскажу кое-что про Сару Двадцать-Семь. Я знала, что это плохо. Знала, что зашла так далеко, что даже Дева Мария не в силах мне помочь.

На неделе, после того как я рассказала подругам о пропаже ожерелья и нашла окончательную цену его продажи (но не местонахождение средств), мне написала Сара Двадцать-Семь. Была пятница. Она просила о срочной встрече наедине.

Мы редко переписывались в личке. Да, я бестолковая и склонная к саморазрушению в некоторых моментах, но на самом деле прекрасно чувствую, когда люди меня недолюбливают, а Сара Двадцать-Семь никогда не была моей поклонницей. Руби подтвердила мои догадки, рассказав, что она отзывалась обо мне как о «странной девочке без друзей».

Именно из-за этого описания я затянула с тем, чтобы рассказать Руби о продаже ожерелья. Должно быть, больно слышать, что твоя няня украла фамильную драгоценность. Сколько потерь может выдержать Руби? Я ждала, пока все доказательства соберутся воедино, чтобы поделиться самыми разоблачительными находками. Так она не смогла бы отмахнуться от меня, решив, что я просто странная.

Сообщение гласило: «Встретимся в кафе “Даннс” у музея Милл-Сити?[173]» Я частенько туда ходила, потому что жила недалеко, а еще кофейня была в нескольких кварталах от места, где упала Сара Джонс.

«Это ты мне?» – переспросила я.

«Тебе, – ответила она. – Так что, выпьем кофе?»

«Наверное».

«Кофе, – следующим сообщением написала Сара. – Сейчас».

Всего два слова.

И хотя она мне не начальник, любопытство оказалось сильнее легкого беспокойства. Я сказала маме, что схожу немного разомнусь на улице. Рискованно, да, у нас в здании ведь есть спортзал, но я понадеялась, что на носу отчетный период – мама занята и ослабила бдительность. Она не так пристально следила за мной, особенно после того, как сестра Мария Тереза официально дала мне свободу.

В кофейне я даже не стала ничего заказывать, сразу подошла к столику у окна, где сидела Сара Двадцать-Семь. Свет играл на ее мелированных прядях. Или как это называется? Не важно. Она выглядела потрясающе, что было совершенно неудивительно, хотя невероятно бесило. Я-то выскочила из дома в спортивных штанах и беговой футболке.

Я села, и целую минуту она просто смотрела на меня. Сердце колотилось так же сильно, как когда меня вызывали в кабинет сестры. Ожидая, что Мария Тереза начнет перечислять мои грехи, я в уме прокручиваю свои потенциальные проступки. Тут-то я прекрасно знала, что натворила. Я приподняла брови и слегка пожала плечами. Она сама назначила встречу. Я имела право хранить молчание.

Сара не отводила взгляд, потягивая кофе.

Как раз когда я готова была сломаться, она заговорила:

– Думаю, ты знаешь, зачем мы здесь.

Классический прием сестры Марии Терезы. Со временем я усвоила, что лучше всегда прикидываться дурочкой. К примеру, сознаться в списывании домашней работы по химии у Эллы Артур.

– Спасибо, что пригласила, – сказала я.

Сара Двадцать-Семь рассмеялась, и, когда она откинула голову, я увидела блестки, которые та иногда наносила на скулы.

– Спасибо, что пригласила? Ты рада? – переспросила она. – Да хватит врать уже!

Я огляделась, чтобы понять, могут ли нас подслушать. Вокруг было пусто.

– Ты о чем?

– Ты прекрасно знаешь, зачем мы здесь.

– Почему ты на меня злишься? – Согласна, нелепо. Но она хотела от меня признаний в краже конверта, в том, что я видела снимки и вышла на след ожерелья в Коннектикуте. А я определенно не собиралась ни в чем сознаваться.

Между тем мой глупый вопрос вроде бы оказал на Сару Двадцать-Семь странное физическое воздействие. Она подавилась кофе, и, если разговор на повышенных тонах не привлек внимания, то кашель незамеченным не остался. Самый симпатичный работник подошел и спросил, все ли в порядке. Она промокнула слезящиеся глаза салфеткой и отмахнулась от него.

– Не в то горло, – объяснила я, хотя парень на меня даже не взглянул.

В конце концов Сара сделала еще один глоток и вновь стала собранной и холодной.

– Хочешь знать, почему я злюсь?

Я сгорала от нетерпения – так и подмывало еще что-нибудь сказать, но я держалась. Видите? Проект кое-чему меня научил. Такому терпению можно только позавидовать!

Она снова отхлебнула кофе. Нельзя обвинить меня в краже конверта, не сознавшись в собственных преступлениях.

– Маленькая дрянь, – наконец сказала Сара, и мои брови взметнулись к потолку. – Для тебя все это шутка, да? Типа, школьный проект? Но на кону реальные человеческие жизни!