Я поднялся, и мне пришлось опереться о кухонную тумбу, потому что нога затекла. Завернул винтовку в пупырчатую пленку. Протер столешницу, подлокотник дивана, спинку стула. Затем пошел в ванную и переоделся. Выдернул непослушный волосок из брови, зажал его между двумя пальцами, а затем положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, будто не желая опускаться дальше. Я надел солнцезащитные очки и застегнул худи. Набросил на плечи рюкзак со всеми своими пожитками, взял горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.

Я поднялся на два этажа выше к миссис Уайт. Постучал в дверь. Услышал внутри шарканье тапочек. Шаги стихли, все замерло. Должно быть, она разглядывала меня в глазок. Затем дверь открылась. Я, конечно, никогда не спрашивал, но миссис Уайт было никак не меньше восьмидесяти. Милая, вся седая темнокожая старушка, от которой пахло чем-то средним между абрикосовым джемом и медом.

— Томас, — сказала она. — Надо же, давненько я тебя не видела. Ты тоже слышал этот грохот?

Не говоря ни слова, я протянул ей юкку.

— Мне? — Она слегка удивленно улыбнулась.

Я кивнул.

Она склонила голову набок.

— Что-то не так, Томас? Ты выглядишь каким-то... мертвым. Это из-за кота? Скучаешь по нему, да? Он не говорил, когда закончит работу? Знаешь, тут нужно запастись терпением.

Я снова кивнул. Затем повернулся и пошел прочь. Слышал, что она не стала закрывать дверь, а осталась стоять на пороге, провожая меня взглядом. О чем-то задумалась. Возможно, она думала — или чувствовала всем нутром, — что видит меня в последний раз.

Лифт повез меня вниз, вниз, вниз.

На улице воздух был чистым, утренняя дымка рассеивалась. Солнце сегодня собиралось взять верх. Я зашагал размеренно, направляясь в сторону центра.

Дорога заняла у меня сорок минут.

Центр Миннеаполиса всегда напоминал мне детройтские машины восьмидесятых годов, застрявшие в лимбе между прошлым и будущим. Все чистенько и опрятно, консервативно и уныло, практично и скучно. Здесь были свои небоскребы и мосты, но ничего масштаба Эмпайр-стейт-билдинг или моста «Золотые Ворота», и если бы вы спросили жителя Лондона, Парижа или Нью-Йорка, какие ассоциации у него вызывает Миннеаполис, он, скорее всего, ответил бы: озера и леса. Ну ладно, если бы он знал чуточку больше, то, возможно, вспомнил бы, что в этом городе самая разветвленная в США сеть крытых надземных переходов — скайвеев. По пути к перекрестку Николлет-авеню и 9-й улицы я прошел под одним из них — застекленным металлическим переходом, соединяющим торговые центры и офисные комплексы, — местом, где люди искали спасения, когда зимой температура падала ниже двадцати градусов мороза, а летом поднималась выше тридцати пяти.

Я зашел в небольшой зоомагазин. Продавец был занят покупателем. Похоже, тот подыскивал клетку побольше для своего кролика. Порой и сейчас случайно услышишь такое, что возвращает веру в людей. Я встал перед одним из аквариумов, и когда ко мне подошел консультант, указал на одну из плавающих там крошечных рыбок и сказал, что мне нужна именно она.

— Карликовый тетраодон, — сказал он, вылавливая зеленую рыбку маленьким сачком. — Отличная аквариумная рыбка, но не для новичков. Качество воды всегда должно быть на высоте.

— Знаю, — ответил я.

Он опустил ее в наполненный водой пластиковый пакет и завязал его узлом.

— Смотрите, чтобы ваш кот ее не съел. Да и сами не вздумайте есть. Она в сто раз ядовитее, чем...

— Знаю. Наличные принимаете?

И вот я снова оказался на улице.

Навстречу мне медленно катилась чёрно-белая машина. На двери красовалась эмблема MPD[108] и девиз: «Защищать с мужеством, служить с состраданием». Возможно, у полицейских, сидевших за этими тёмными стёклами, и возникло какое-то предчувствие на мой счёт. Но останавливать они меня не станут. После шквала критики в прессе из-за необоснованных и расово предвзятых личных досмотров руководство полиции Миннеаполиса объявило об изменении правил, и отныне одно лишь шестое чувство больше не считалось веским основанием для остановки и досмотра такого человека, как я.

Машина проехала мимо, но я знал, что они меня заметили. Точно так же, как знал, что попал в объективы всех камер наблюдения на Николлет-авеню и 9-й улице, которых здесь было больше, чем в любом другом районе города.

И еще кое-что я знал наверняка.

Я знал, что я мертв.

Динкитаун, сентябрь 2022 года

Я открываю глаза. Я снова в такси, снова в собственной голове. Конечно, сейчас я не могу знать наверняка, действительно ли я побывал в голове убийцы, действительно ли думал его мыслями, пока тот шел по Николлет-авеню шесть лет назад. Думал ли он вообще эту мысль — о том, что умрет. Но мне точно известно, что он находился на Николлет-авеню в тот самый момент — это неопровержимый факт, зафиксированный камерой наблюдения и с помощью бинарного кода превращенный в цифровую запись, не оставляющую места для сомнений.

Я прошу водителя отвезти меня в Динкитаун.

Восходит солнце, мы пересекаем реку и въезжаем в квартал с малоэтажной застройкой. Это совсем другой мир, не то что Джордан. В Динкитауне живут студенты. Люди, у которых есть будущее. Те самые, что займут места в сияющих зданиях банков, гранитных корпусах мэрии, школьных учительских и на трибунах «Ю-Эс Банк Стэдиум» на местах за триста пятьдесят долларов. Когда мы с кузеном достаточно подросли, мы частенько захаживали сюда выпить пива в местных забегаловках. Для меня в Динкитауне было что-то богемное и захватывающее. Запах марихуаны и тестостерона, звуки юности, отличная музыка, пьянящий студенческий флирт и чувство легкой — но не чрезмерной — опасности. Возможность пронестись по этой короткой дуге свободы между юностью и взрослой жизнью — пьянящей, но все же не настолько безумной, чтобы помешать нам, будущим добропорядочным обывателям, твердо встать на обе ноги, прямо как это сделал я. Однажды подружка моего кузена взяла с собой приятельницу; мы с ней выскользнули из бара, раскурили косяк в каком-то переулке, а потом занялись сексом — довольно заурядным, если честно, но я все равно помню этот эпизод из-за тех декораций, казавшихся мне тогда экзотическими.

Теперь я с трудом узнаю это место. Оно похоже на страницу из тетради, где учитель исправил все грамматические ошибки и вычеркнул все непристойности. Мы проезжаем мимо места, где когда-то была кофейня, хозяин которой божился, будто именно здесь Боб Дилан впервые выступил на публике, когда приехал на учебу из Хиббинга. Теперь там возводят какое-то огромное здание. Я спрашиваю водителя, не считает ли он фиолетовый фасад данью уважения другому великому музыкальному сыну этого города — Принсу.[109] Водитель лишь усмехается и качает головой.

— Но забегаловка «Элс Брекфаст» все еще на месте, — говорю я, указывая на дверь крошечного, похожего на нору заведения, где — если свободный табурет оставался у самого входа — приходилось протискиваться между теснящимися у стойки посетителями и запотевшей стеной.

— В тот день, когда они попытаются закрыть «Элс», здесь поднимется бунт, — заливается смехом водитель.

Я прошу его остановиться у моста над железнодорожными путями. Выхожу из машины и перевожу взгляд на пути внизу. Раньше по этой ветке изредка ходили товарные поезда, и, судя по сорнякам, пробивающимся между ржавыми рельсами, движение с тех пор оживленнее не стало. Я перехожу улицу и направляюсь к углу здания, на стене которого все еще красуется надпись «Бар „У Берни“». Дергаю ручку запертой двери, прижимаю ладони к стеклу рядом с объявлением об аренде помещения и заглядываю внутрь. Стойка бара на месте, но больше внутри не осталось ни единого предмета мебели.

Теперь мне нужно проникнуть в голову полицейского.

И я пытаюсь представить, как все могло быть, что здесь говорили и делали тем утром шесть лет назад.