– Марло, зачем ты так?

Я вновь поднял взгляд. Теперь она смотрела разочарованно.

– Вот видишь, тебе уже не нравится мой характер, а я сейчас держу себя в рамках приличия. Знаешь, мне это очень сложно даётся, все эти разговоры, поддержание темы, тактичность и дружелюбие. Это совсем не моё.

Она открыла рот, чтобы возразить, но я перебил её:

– Представь, что я… – задумавшись, я покрутил пальцами ручку, – умер и сейчас ты общаешься с моим призраком.

– Чушь какая-то, – нахмурилась Линор.

– Как и весь наш разговор, – устало выдохнул я. – Буду честен, я не заинтересован в тебе.

Она гневно прищурилась и медленно проговорила:

– Какой же ты придурок, Марло.

– Это я ещё себя сдерживаю, – напомнил я, невольно приподняв уголки губ.

– Напыщенный претенциозный выскочка, – зло шепнула Линор.

– Звучит лучше, чем «маленький ублюдок», – пожал я плечами. Любимые слова моего дяди, между прочим. – Так что спасибо.

Она развернулась и, миновав обомлевших подруг, ринулась к дверям. Брюнетка одарила меня гневным взглядом и бросилась следом. Артур, тот наблюдатель со второй парты, вскочил и направился уже ко мне. Это был коренастый парень со светлыми волосами и горбинкой на носу. Он одевался так, словно перерыл все вещи в ближайшем секонд-хенде, пока не нашёл старую растянутую водолазку и потёртый пиджак на два размера больше. Я мог понять, почему Линор его не замечала. Он не походил на байронического героя, которыми она, исходя из ответов на семинарах, так грезила.

– Что ты ей сказал?! – Он схватил меня за грудки и приподнял.

К краю стола покатилась ручка; в тишине я отчётливо услышал, как она ударилась о паркет. Тяжело дыша, Артур навис надо мной. Он смотрел с такой ненавистью, будто я переехал его любимую собачку, а потом ещё раз, сдав назад, чтобы окончательно добить.

Мне вдруг захотелось смеяться, но я сдержался, только расплылся в улыбке. На лице Артура отчётливо проступило отвращение: брови сдвинулись, нос сморщился.

– Что я ей сказал? Признался, что её попытка копировать стиль Вирджинии Вулф в недавнем эссе, – с издёвкой ответил я, – бездушная пафосная графомания.

Артур резко отпустил меня. Судя по непонимающему виду, он ожидал чего угодно, но не этого. Я сел на своё место и посмотрел на него исподлобья.

– Ещё раз помнёшь мою рубашку, – процедил я, положив ладонь на нож в чехле, – и останешься без пальцев.

Артур собирался огрызнуться, а может, даже и вмазать мне, но тут в аудиторию вошёл профессор Кэмпбелл, от которого, судя по попыткам девушек с первых парт незаметно прикрыть нос ладонью, сильно пахло кубинским табаком.

– Присаживайтесь, – произнёс он, опустившись на стул. – На чём мы с вами остановились? Да… Значит, Адриан Леверкюн, герой романа Томаса Манна, воспринимается как воплощение Фауста, ведь он тоже продал душу дьяволу. Но его Фауст не такой, как у Иоганна Вольфганга фон Гёте. Адриан Леверкюн цитирует Ницше, вы можете это видеть…

– Мы не закончили, – понизив голос, предупредил Артур. Уходя, он скинул мою тетрадь со стола.

Вот же придурок.

– Молодые люди! – повысил голос профессор Кэмпбелл. – Сядьте на свои места!

Ну уж нет. Выхватив нож из чехла, я вышел из-за парты.

– Марло! – теперь профессор Кэмпбелл обращался только ко мне.

Я в два счёта догнал Артура.

– Эй, сукин сын! – позвал я, игнорируя крики профессора и других студентов.

Артур повернулся, и я с размаху вонзил лезвие ему в горло. Кровавые брызги разлетелись в стороны. Тишина длилась словно вечность. Артур шокированно уставился на меня, а потом на свои заляпанные кровью руки. Он медленно поднёс их к шее. Раздались женские крики. Студенты бросились врассыпную.

– Марло! – в ужасе крикнула Линор, стоя в дверном проёме.

Артур покачнулся, судорожно задёргался, силясь схватиться за ручку ножа и вытащить лезвие, но у него ничего не получалось. Он что-то пытался произнести, но из его горла вырывалось только приглушённое бульканье. Парень грузно осел на колени. По подбородку на одежду тянулись кровавые нити, вырывавшиеся изо рта вместе с хрипами. Пол под ним был уже весь в крови.

– Марло, ты что-то хотел? – вдруг спокойно спросил профессор Кэмпбелл.

Тряхнув головой, я прогнал жуткое наваждение. Понял, что стою у своей парты, сжимая ручку, как если бы держал нож. Моя тетрадь лежала на столе. Артур сидел на своём месте и презрительно смотрел на меня. Никакого ножа, крови и криков. На лицах однокурсников читалась лишь насмешка. Я для них был тем ещё фриком. Одна только Линор и несколько её подружек проявили ко мне странный интерес.

Я ничего не ответил и, потрясённый тем, что хотел совершить, сел на своё место.

– Леверкюн эгоистичен и холоден, – невозмутимо продолжил профессор Кэмпбелл. – Как и общество…

Всё было настолько реалистичным, что у меня закружилась голова. Я потёр ладони, словно пытался стереть кровавые брызги. Рука всё ещё ощущала тяжесть рукояти ножа. Неужели всё случилось только в моей голове? Но эти крики, я их слышал! Они до сих пор стояли в ушах. Я хотел убить Артура, я ударил его лезвием в горло…

И где мой нож? Я посмотрел под столом – ничего. Залез в рюкзак – пусто. Ножа нигде не было. Но я ведь говорил с Линор о нём. Она держала его в руках. Или нет? Брал ли я его сегодня с собой? Или всё же оставил его в своей комнате? И действительно ли я разговаривал с Линор?

Тут телефон в кармане завибрировал, и на дисплее высветился «Надоедливый кретин». Я смутно помнил, что, кажется, вытащил его из блока.

«Ненавижу своих однокурсников».

У меня мурашки пошли по коже. Он следил за мной?

«И я своих», – напечатал в ответ.

Через десять минут экран телефона засветился вновь.

«Прибил бы кого-нибудь?»

Не ответив, я вернулся к рисункам, но Мефис продолжал слать мне сообщения.

«Ну правда. Наверняка кто-то так и напрашивается?»

К чему этот жуткий разговор? Он что, меня провоцирует?

«Даже если и напрашивается, все методы либо грязные, либо можно отследить», – спустя время ответил я.

«А ты, я смотрю, разбираешься», – не унимался Мефис.

Несколько минут я раздумывал над ответом.

«Интересовался однажды».

«Надеюсь, что не для меня».

Я не знал, стоило быть с ним искренним или нет. И всё же ответил:

«Для дяди».

«Раз он жив, значит, передумал. Или не сработало?»

Вот засранец. Я уже пожалел о том, что ввязался в переписку. К счастью, Мефис замолчал, а под конец лекции я получил последнее сообщение:

«Марло, сотри нашу переписку».

Я хмыкнул и вновь его заблокировал.

Белая раковина была вся в крови, как в каком-нибудь проходном слешере категории С, который никто в здравом уме не включит. Я открыл холодную воду до упора, пытаясь отмыть алые разводы, но ничего не выходило. Капли стекали по фаянсовой чаше прямиком к сливу. Они были и на зеркале, и на кране, и на смесителе. Даже пол оказался заляпан так, словно здесь прошла жестокая бойня. Сколько я ни тёр это всё – тщетно.

Оторвав ворох бумажных полотенец, я смял их и приложил к носу. Они тоже мигом окрасились в красный, но кровь так и не останавливалась. Я открыл зеркальный шкафчик в поисках ваты и перекиси водорода, перебрал все полки, сшиб станок с пеной для бритья, откопал даже прошлогоднюю пачку презервативов, но так и не нашёл ничего нужного. Закрыв дверцу, я вздрогнул.

Из отражения в зеркале на меня смотрел Мефис.

Мертвенно-бледный, синюшный, он пугающе оскалился, стоя прямо за моей спиной. Широко улыбнулся, оголяя острые зубы, попытался что-то сказать, но захлебнулся собственной кровью – изо рта хлынул поток тёмной вязкой жижи. Такая же потекла из глаз и носа.