– А я о чём? Красота в уродстве или уродство в красоте. Я вижу именно так. Эти картины уродливые, гнетущие, тревожные, и в этом их прелесть. – Он прошёлся вдоль кровати. – Взять, допустим, ту рыжую крошку.

– Линор.

– Неважно. Она красива?

– Ты провоцируешь меня на комплименты, чтобы что? – хмыкнул я.

– Ответь, – поморщился Мефис.

– Да, она красивая.

– Для меня она уродлива. Ей не хватает безумия в глазах. Или как минимум парочки шрамов и синяков.

– Ты абсолютно ничего не смыслишь в красоте, – вынес я вердикт.

– Я? – театрально возмутился Мефис. – Да я главный эстет в этой дыре.

Улыбаясь, я покачал головой, на что он невозмутимо продолжил:

– Мне нравится гусеница до того, как она станет бабочкой.

Я хихикнул.

– Что? – спросил он.

– Всё, что ты говоришь… – начал было я.

– Ну, договаривай.

«Претенциозное дерьмо», – хотел ответить я, но спросил совершенно другое:

– Тогда кто я для тебя? Гусеница или бабочка?

Мефис загадочно улыбнулся и проговорил:

– «Интересны мне одни безумцы, те, кто без ума от жизни, от разговоров, от желания быть спасённым, кто жаждет всего сразу, кто никогда не скучает и не говорит банальностей, кто лишь горит, горит, горит, как фантастические жёлтые римские свечи…»[82]

– Керуак, – кивнул я, не впечатлённый его цитированием. – Я читал его.

– Керуак или Берроуз? Вопрос на миллион.

– Оба хороши. И Гинзберг. И Карр.

– Карр ничего не писал, – возмутился Мефис. – Так что вернёмся к Гинзбергу.

– Карр их всех объединил. Это его главная заслуга. А ещё, кстати, он был редактором новостей, – проворчал я.

Люсьен Карр мне нравился, так что я всегда пытался отстоять его вклад в зарождение «Разбитого поколения»[83].

– Владеть словом, чтобы донести новости до серой массы, и творить, чтобы взорвать мозг человечеству, – это разные вещи, мой дорогой Марло.

– Ещё раз так ко мне обратишься – и вылетишь из комнаты.

Он столкнул все вещи со стула и сел, развернув его задом наперёд. Скрестил руки на высокой спинке, уткнулся в них подбородком и наконец поинтересовался:

– С хрена ли мы такие нежные?

Я показал ему средний палец.

Он откашлялся и сделал большой глоток, слегка поморщившись, после чего передал мне бутылку.

– Мне нравится Берроуз. Кажется, моя тяга к костюмам пошла от него.

– Он был психом и убийцей.

– А минусы будут?

– Тебя привлекают психи?

– Смотря насколько психи.

Мефис взял пустую пачку сигарет со стола и удивлённо заглянул в неё.

– Что? Больше нет?

Я опять протянул ему свою сигарету. Он глубоко затянулся, выпустил табачный дым, встал и опёрся о письменный стол. Задумчиво окинув меня взглядом, он проговорил:

– Меня весьма интригует и твоё безумство, Марло.

– По-твоему, я безумен? – Я сделал глоток виски и вытер нос тыльной стороной ладони. Мне всё казалось, что опять начнётся кровотечение. – Хотя, может, и да… Такое чувство, что это всё мне мерещится: ты и твои странные разговоры.

– А может, это ты мне мерещишься?

– Что?

Мефис вновь сделал глоток.

– Я не удивлюсь, если уже лежу в психиатрической лечебнице, привязанный к кровати и пускающий слюни. А всё это – университет, комната, ты, Марло, – мерещится мне. Ты плод моего воспалённого больного разума. Я был бы не против. Мой мозг постарался на славу.

Я хрипло рассмеялся и потянулся к бутылке.

– Да, ты кажешься действительно сумасшедшим.

– Мы оба, Марло, мы оба.

В паб «Под Ресакой» я зашёл совершенно случайно – поздно вечером после того, как полдня читал у озера и продрог до костей. Как будто желал окончательно слечь с пневмонией и уйти из бренного мира.

Паб любили и студенты, и преподаватели. Днём здесь подавали отличные стейки, а вечером – лучшее разливное пиво. Если протиснуться к барной стойке в пятницу и при заказе произнести кодовую фразу: «Его укусила змея»[84], могли дать скидку. Я редко сюда заглядывал и сегодня тоже прошёл бы мимо, мечтая поскорее оказаться в своей комнате, но мне вдруг захотелось ирландского сидра, который я позволял себе крайне редко.

После попойки с Мефисом прошло три дня, в которые мы не виделись. Я опять игнорировал его звонки и сообщения, к тому же чувствовал себя паршиво. Лекции были благополучно задвинуты на задний план. Я даже умудрился не явиться на семинар профессора Гумбира, который вёл у нас годичный курс «Литературоведение и гуманитарные науки». Попасть к нему было крайне сложно из-за большого количества заинтересованных студентов. Я лишь надеялся, что профессор Гумбир не посчитает мой пропуск кощунством: хотя на занятии я не присутствовал, «Пир» Платона и «Энеиду» Вергилия как раз на днях дочитал.

Выбрав путь затворника, я выходил разве что пополнить запасы еды и закупиться в аптеке новым снотворным, которое, к слову, так и не помогло.

Взяв бутылку сидра, я уже было отошёл от стойки и начал пробираться сквозь толпу студентов, когда меня окликнули. Я не придал этому значения, подумал, что послышалось, но кто-то схватил меня за локоть, удерживая на месте.

– Я звал тебя, – наклонившись, громко произнёс Мефис.

Теперь так просто было не слинять.

– Я не слышал.

Он улыбнулся. Его древесный парфюм с нотками виски и табака сегодня показался мне особенно терпким, выделялся даже в смеси запахов паба.

– Выглядишь получше. Что это? – Он указал на бутылку в моих руках, и я нехотя показал её. – Такое пьют? Я думал, что это стоит для красоты на барной полке.

– Для красоты? – Я не понимал, шутит он или на полном серьёзе. – На хрена?

– Ну, или такое пьют только девушки.

– Пошёл ты, Мефис.

Он пожал плечами и, схватив мой сидр, тут же воскликнул:

– Боже, да тут и этикетка девчачья!

Я не успел даже огрызнуться – Мефис как ни в чём не бывало предложил:

– Идём за наш столик?

– Наш?

– Я с приятелем. – Он настойчиво потянул меня куда-то в сторону, а бутылку так и не вернул, видимо считая, что так я точно не улизну.

– Нет, мне надо домой.

– Да брось, мы ненадолго. – Хватка Мефиса на локте была красноречивее слов.

За дальним столиком сидел парень со светлыми прилизанными бриолином волосами. Он был в белоснежной рубашке с воротником-стойкой и в брюках на подтяжках. Очевидно, влияние Рудольфо Валентино не прошло мимо.

Здесь было не так шумно, как у бара, так что не приходилось перекрикивать других посетителей. И на том спасибо.

– Это Ирвин, – представил Мефис.

Ирвин кивнул мне и осушил свой стакан.

– Дай угадаю, назвали в честь Ирвина Шоу или Уэлша? – спросил я, нехотя присаживаясь.

– Чего? – Он скептически выгнул бровь.

– Марло назвали в честь драматурга Кристофера Марло, – улыбаясь, пояснил Мефис. – Меня – в честь Мефистофеля, искусителя и духа зла в литературе. А что насчёт тебя?

– Мои родители такой хренью не страдали. Назвали в честь деда.

Мефис на это лишь рассмеялся.

– Ирвин с юридического, – пояснил он, словно это что-то объясняло.

– Хочу перевестись, – недовольно произнёс Ирвин, затем окликнул какого-то знакомого – похоже, сотрудника паба – и заказал ещё алкоголя.

Меня не волновало, откуда он и куда планирует перевестись, поэтому я молча открыл свою бутылку, которую мне миролюбиво вернул Мефис, и сделал глоток. Это не осталось без внимания Ирвина.

– Что это? – спросил он.

– Ирландский сидр.

– Ты из Ирландии? – удивился он, окинув меня заинтересованным взглядом.