По лицам полицейских я понял, что с таким они сталкиваются впервые.

Я знал, что Миннеаполис сошёл с ума со своей иммиграционной проблемой, но не думал, что Беннингтон постигнет та же участь и причиной беспорядков стану я. Если журналистов я мог понять, ведь сенсация для них нажива, то остальных – нет. Я отстранённо наблюдал за толпой в масках и думал о том, что этим людям уже не помочь. Дерьмовая Звериная философия испортила мне всю жизнь, но я-то не в себе, в то время как эти люди в здравом уме и на свободе. Хотя насчёт ума я сомневался. Их осознанный выбор – поддерживать убийцу, скандировать его имя, будто я какой-то чёртов пророк, смертельный мессия? И эти люди выбирают президента, решают будущее страны? Безмозглое стадо овец, криво натянувшее на себя волчьи шкуры.

Когда фургон заехал на территорию больницы и за нами со стуком закрылись ворота, все в салоне выдохнули. Как только я вылез из фургона, толпа по ту сторону заверещала с новой силой, приветствуя меня. Всё повторилось: вспышки фотокамер слепили, крики людей оглушали. Прежде чем войти в здание, я повернулся к ним, сложил ладони в импровизированный рупор – к счастью, наручники были впереди, – и что есть силы закричал:

– Вы все на голову больные!

Мой крик потонул в радостных воплях толпы.

Когда меня привезли в Беннингтонскую государственную психиатрическую больницу для преступников, я понял, что сорвать джекпот не удалось. Судя по количеству охраны, высокому забору с колючей проволокой и камерам наблюдения по всему периметру, это место не сильно отличалось от тюрьмы. Под конвоем я обречённо вошёл в большое белое здание. Ещё на входе отметил, что здоровенная металлическая дверь с тремя замками впечатляет. Как оказалось, такие двери здесь на каждом этаже.

Меня вымотала не только долгая дорога, но и финальный штрих в виде обезумевшей толпы. Радовало лишь то, что через неделю детектив Купер обещал меня навестить и принести сборник американских поэтов в обновлённом издании. Теперь, в заточении, было много свободного времени, и я планировал потратить его на чтение. Составив небольшой список книг ещё на последней встрече, я попросил адвоката доставить их как можно скорее, пока я окончательно не сник от скуки.

Когда в приёмном отделении заполняли документы, полицейские не оставили происходящее на улице в стороне и с энтузиазмом пересказывали друг другу, как доблестно пробивались через толпу.

– Они все кричат: «Марло, Марло!», а мы с Уолтером в шоке и не понимаем, что делать. Он так вцепился в руль, что, я думал, сейчас его на хрен с корнем вырвет из приборной панели.

Охранники больницы рассмеялись, на что Чак добавил:

– В последний раз такую толпу я помню только у Ричарда Рамиреса или Теда Банди.

За моей спиной раздался ровный голос:

– Тед, кстати, наш местный парень. Он родился здесь недалеко, в Берлингтоне.

Я обернулся и увидел медбрата – бледный мужчина со шрамом на щеке, одетый в тёмно-синюю, почти чёрную униформу, показался мне смутно знакомым. На его груди был прикреплён бейджик с фотографией, именем и должностью.

– Привет, Вагнер, – поздоровался один из охранников.

Вагнер. Такое имя сложно забыть.

Да, всё верно. Я его вспомнил. Хеллоуин, «Адский треугольник», блестящий серебристый «Субару-Кросстрек».

– Парни. – Медбрат приветливо кивнул. – Есть тут что для меня?

Уолтер указал в мою сторону:

– Мы привезли новенького из Миннесоты. Он у вас тут популярен.

– Люди ждут его с самого утра, – с улыбкой поделился медбрат.

– Откуда они знали о его приезде? – настороженно спросил Чак.

Вагнер пожал плечами.

– Марло очень популярен в социальных сетях. С ним делают эдиты и фотоподборки. Кажется, даже фанатские группы открыли. Вы знали? – обратился он к полицейским.

– Впервые слышу, – сухо отозвался Уолтер.

Вагнер неспешно подошёл ко мне. Он держал руки в карманах и в целом выглядел расслабленным, но я чувствовал, что он тоже сразу меня узнал.

– А ты, Марло, знаешь о своей популярности?

Я мотнул головой, на что Вагнер многозначительно хмыкнул.

Когда все данные были оформлены, меня передали медбрату. Внезапно Чак отвёл меня в сторону и, понизив голос, произнёс:

– Хорошо себя веди, ладно?

Переминаясь с ноги на ногу, я кивнул. Он снял наручники, и я с облегчением растёр запястья.

– И будь осторожнее с этим медбратом, – тихо продолжил Чак. – Он какой-то странный.

Ещё в дороге полицейский признался, что я напоминаю ему младшего брата, который остался в Техасе с родителями. Чак прикипел ко мне за эти долгие восемнадцать часов, так что теперь даже сомневался, стоит ли меня оставлять в больнице. Я задавался вопросом, помнит ли он, что я убил двух человек и чуть не убил третьего. Неужели я выглядел и вёл себя настолько невинно, что все вокруг забывали о том, как я опасен?

Когда полицейские покинули больницу, Вагнер дружелюбно поторопил меня пройти в соседнее помещение.

– Сейчас будет неприятная часть нашего увлекательного приключения, – предупредил меня медбрат. – Но ты ведь хороший мальчик, потерпишь.

Вопрос дня: попадают ли хорошие мальчики в психиатрические больницы?

Я оказался в смотровой, где меня грубо обыскали, раздели догола, забрали одежду, после чего упаковали её в коробку. Меня придирчиво осмотрели врач и медсестра. Я почувствовал себя неприглядным товаром на местном рынке. Самой унизительной была проверка заднего прохода, будто я мог пронести в себе что-то запрещённое или опасное. Им даже потребовался фонарик, как будто они собрались исследовать не мою задницу, а бездонный колодец. Не знаю, что можно было пронести таким образом, но раз такой регламент существовал, прецеденты были.

После осмотра мне выдали нижнее бельё, которое было немного велико, а потому предательски сползало, а также комплект из футболки и домашних штанов, похожих на старую пижаму. В качестве обуви вручили простые кеды на резинке, которые тоже оказались на размер больше.

Вновь надев на меня наручники, врач передал моё досье Вагнеру, который всё это время находился в помещении и беспристрастно наблюдал за моими мучениями.

– Молодец, – похвалил он, когда мы покинули смотровую.

Я ничего не ответил. Хотелось поскорее добраться до комнаты и просто лечь. После восемнадцати часов дороги в сидячем положении всё тело ломило от неудобной позы. Конечно, мы делали остановки, чтобы размяться и сходить в уборную, но ничего из этого не могло сравниться с тем, чтобы прилечь на кровать.

Мы преодолели два длинных охраняемых коридора. Пахло дезинфицирующими средствами, лекарствами и немного мочой с по́том. Сочетание, скажу я вам, омерзительное.

– Мне жаль, что ты попал именно сюда, Марло, – тихо обратился ко мне медбрат. – Уж лучше бы тебя оставили в тюрьме.

– Всё настолько плохо? – спросил я, но Вагнер не успел ответить, потому что мы оказались в секции для душевнобольных.

Это было огромное помещение, полное людей в таких же пижамах, как у меня. На груди у всех висели разноцветные пластиковые бейджики. Войдя, я сразу наткнулся на долговязого парня с водянистыми глазами. На его лице читалось полное безразличие к окружающему миру. Он не обратил на меня внимания, бездумно наматывая круги на одном месте и держа в руках тонкий выцветший плед. Рядом с ним стоял мужчина с обёрнутыми вокруг головы бинтами.

– Разве лоботомию не запретили? – спросил я.

– Ты удивишься, сколько существует законных способов сломить чужую волю.

– Значит, этим вы здесь занимаетесь? Ломаете чужую волю?

– Марло, мы делаем буйных покорными. Иначе…

– Иначе что? – взвился я.

– Иначе буйные сделают покорными нас, – с улыбкой ответил Вагнер.