— А где все люди? — спрашиваю я.

— В смысле, народ?

— Да.

— Эх, после всех тех событий все уже не так, как прежде.

«После всех тех событий». Для меня эти слова означали убийства шестилетней давности, а для него и всех остальных в Миннеаполисе — гибель Джорджа Флойда двумя годами ранее. По пути из аэропорта мы уже миновали три мурала с портретами того самого темнокожего мужчины, погибшего от рук миннеаполисской полиции.

— Это ведь было давно, — говорю я.

— А кажется, будто вчера, — вздыхает водитель. — Кое-кто думал, что это сплотит горожан. Все вместе против расистской полиции, так ведь? Но, как по мне, это только раскололо город. И все наложилось на пандемию — получился, как говорится, идеальный шторм...

Мы останавливаемся у отеля «Хилтон». Я расплачиваюсь наличными и оставляю щедрые чаевые. Прежде чем он уедет, говорю, что мне понадобится водитель для поездок по городу, и спрашиваю, не хочет ли он взяться за это. Мы договариваемся о почасовой оплате, он дает мне свой номер телефона и говорит, что я могу звонить, как только буду готов.

В просторном лобби отеля и в ресторане почти никого нет. Девушка за стойкой регистрации, судя по всему, улыбается мне из-под одноразовой маски. Я протягиваю ей паспорт. Заметив, что я забронировал номер больше, чем на неделю, она сообщает, что уборка будет проводиться лишь раз в пять дней. Затем выдает мне электронный ключ от номера 2406 — почти на самом верхнем этаже, как я и просил.

— На верхотуру, где кровь носом идет?[106] — улыбается мне мужчина в ковбойской шляпе, когда я нажимаю кнопку двадцать четвертого этажа. Он говорит это с той непринужденной, шутливой и в то же время дружелюбной интонацией, которую я встречал только у американцев и жителей Крайнего Севера Норвегии. Пытаюсь придумать столь же остроумный ответ, но я-то с юга Норвегии. Вместо этого стараюсь выровнять давление в ушах.

Кровать огромная и мягкая, и я мгновенно засыпаю.

Когда я просыпаюсь, мне нужно в туалет. Чтобы окончательно не стряхнуть сон, я не включаю свет. В темноте едва различим силуэт унитаза. Я начинаю садиться и вдруг едва не заваливаюсь назад, пока наконец мягкое место благополучно не приземляется на пластиковый ободок. Я и забыл, что в США унитазы устанавливают ниже, чем в Норвегии. И в тот же миг вспоминаю, как ребенком решил отчего-то, будто в Америке куда больше любят детей. Это впечатление подкрепляли и десятки телеканалов с мультиками и детскими сериалами, и бесконечные ряды сладостей в «Саутдейле», и парк аттракционов «Вэллифэйр», где дядя всякий раз припасал для нас что-нибудь новенькое к летним каникулам. Мне казалось, что это удивительно детская страна. Короче говоря, я обожал Америку. И пусть со временем я понял, что она далеко не идеальна, я также осознал, что буду любить ее всю оставшуюся жизнь.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, на улице еще темно. Я встаю, звоню таксисту и прошу встретить меня на углу Николлет-авеню и Южной 10-й улицы, после чего выхожу из отеля. Над городом-близнецом Сент-Пол на другом берегу Миссисипи уже занимается рассвет. На тротуаре я прохожу мимо бездомного — он спит, прижавшись всем телом к фасаду небоскреба с логотипом одного из крупнейших банков США, словно надеется найти там хоть каплю тепла. На Николлет припаркована полицейская машина, но стекла тонированные, и не разобрать, есть ли кто внутри. Минут через пятнадцать у тротуара останавливается мое такси. Я сажусь на заднее сиденье.

— Сначала поедем в Джордан.

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— В город?

— Нет. В район.

Я вижу, что он колеблется.

— Что-то не так?

— Нет, сэр. Но если вы хотите раздобыть дурь, вам лучше поискать другую машину.

— Нет, дело не в этом. Я хочу посмотреть на кварталы социального жилья.

— В Джордане? Их больше нет, сэр.

— Разве?

— Последний такой комплекс снесли лет пять-шесть назад.

— Значит, едем туда, где они стояли.

Мы скользим по все еще спящему городу. Чтобы понять, через какой район ты едешь — богатый или бедный, нужно присматриваться к деталям: подстрижены ли лужайки перед маленькими домиками, валяется ли вокруг мусор, какие марки машин припаркованы у обочины.

Мы проезжаем мимо круглосуточной заправки «Виннер Газ». Четверо чернокожих парней провожают нас взглядами.

— Это там теперь берут дурь? — спрашиваю я.

Водитель ничего не отвечает. Через несколько кварталов он останавливается.

— Приехали, — говорит он. — Вот здесь они и стояли. Последние многоэтажки в Джордане.

Я вижу знак: «ДАЛЬШЕ ЭТОЙ ОТМЕТКИ ВХОД С ОРУЖИЕМ ЗАПРЕЩЕН», а за ним — невысокое, довольно новое здание. Это начальная школа. В полумраке по лужайкам испуганными, резкими рывками носятся две белки, а их большие пушистые хвосты тянутся следом с какой-то странной мягкостью.

И какова цель вашего визита, господин Хольгер Руди?

Цель — попытаться залезть в голову убийцы. Пройти по следам того времени — 2016 года. Это для книги. Я уже начал над ней работать. Рабочее название — «Миннеаполисский мститель». Думаю, у издателей будет свое мнение на этот счет, хотя они, возможно, не сразу поймут, как именно ее продвигать. True crime — сейчас самый ходовой жанр на книжном рынке.[107] Люди просто не могут насытиться историями о кровавых и желательно зрелищных убийствах. Тут вам и атмосфера тайны, и неожиданные повороты сюжета, и злодеи с героями по обе стороны закона, и, если повезет, неоднозначная развязка, оставляющая простор для разнообразных теорий заговора. В моей книге будет все из этого списка, кроме последнего. Все ответы уже известны, в виновности сомнений нет. Остается лишь попытаться понять, как и почему всё произошло именно так. А для этого мне нужно проникнуть в голову не только убийцы, но и всех участников этой истории. Использовать все, что мне уже известно, добавить немного собственного воображения и взглянуть на мир, на места событий и на все случившееся их глазами. Отыскать человеческое среди бесчеловечного. Заставить читателя — и самого себя — задаться вопросом: а мог бы на его месте оказаться я?

На эти полевые исследования я отвел себе восемь дней, так что времени у меня в обрез. Пора приступать. А это значит, что начать нужно с человека, который стоял там же, где сейчас стою я, тоже на рассвете, тем самым утром шесть лет назад.

Я закрываю глаза и вижу, как из земли вырастают высотки, закрывая собой небо. Вон там, на шестом этаже, открыто окно. Я взлетаю туда. Прямо сейчас я — это он. Я смотрю наружу. Мне видно все вокруг. Высота дает обзор.

Перекрестие, октябрь 2016 года

Высота давала перспективу. Какое-то время я мог оставаться бесстрастным наблюдателем — или хотя бы притворяться им. Выносить то, что мне казалось объективным суждением об обществе, людях и их жизни там, внизу. С семи часов утра я сидел у этого окна на шестом этаже, глядя на копошащийся муравейник. На людей, выходящих из подъездов в квартале социального жилья Джордана. Был вторник. Одиннадцать минут девятого. Я видел машины, отъезжающие от обочин и с парковок за высотками. Белый дым из выхлопных труб. Желтые школьные автобусы, забирающие детей, — с решетками на окнах, похожие на передвижные тюрьмы, своего рода прелюдия к той жизни, которая ждала их впереди. Другие автобусы развозили людей на работу. Кого-то на заводы, большинство же — в сферу обслуживания, на самый низкий уровень. Но здесь, в кварталах социального жилья, хватало и тех, кому не нужно было ни в школу, ни на работу, и многие из них все еще валялись в постели. Кто-то лежал, уставившись в потолок, растеряв последние остатки надежды, которая появилась восемь лет назад с приходом первого чернокожего президента страны — того самого, который через три месяца покинет Белый дом, погрузив свои пожитки в фургон для переезда. Вот они и лежали там, пытаясь найти ответ на вопрос, который никогда не исчезал по-настоящему: «Зачем? Зачем вообще вставать?»