«Здравствуйте, вы позвонили на автоответчик Элис. Пожалуйста, Боб, перестань мне звонить».

Боб дождался звукового сигнала, чтобы запись зафиксировала каждое его слово.

— Ладно, это что-то новенькое, Элис, туше! Я звоню сказать, что передумал. Я не оставлю тебе дом, и уж точно не по такой цене. И еще сообщаю, что на прошлой неделе я трахнул девицу двадцати шести лет. Утверждает, что работает инструктором по аэробике, когда не учится на юрфаке Миннесотского университета, и что ее дед был вождем оджибве[111]. Я-то, конечно, делю это надвое: бабы врут, мы все это знаем, не так ли, Элис? Впрочем, я говорю это не ради того, чтобы вызвать у тебя ревность или что-то в этом роде, в конце концов, мы ведь, как ты выразилась, взрослые люди. — Боб остановился на красный свет. Он был доволен тем, что ему удается держать голос под контролем. — Я звоню лишь затем, чтобы сказать, что вчера вечером она мне набрала и заявила, будто я заразил ее венерической болезнью. О такой я и слыхом не слыхивал, судя по всему, какая-то новая зараза с Западного побережья. Так что это просто дружеский, взрослый совет — сходи проверься. Ведь вполне естественно задаться вопросом: а не в Несравненном ли Стэне тут дело? И не трахалась ли ты с ним вопреки своим россказням еще до того, как я съехал, заразив меня в тот наш последний раз, когда мы перепихнулись на Хидден-Бич.

Теперь Боб и сам слышал, что голос ему больше не повинуется и он буквально проорал эти слова — «трахалась» и «перепихнулись», — благо они как нельзя лучше подходили для того, чтобы орать их во весь голос.

— Ведь ты помнишь тот раз, а? Да уж будь уверена, помнишь, потому что сомневаюсь, что тебя после этого хоть раз так хорошо драли. Или бывало? А? Бывало, сука?

Боб швырнул телефон в лобовое стекло, тот отлетел, покатился по салону и где-то затерялся. Он положил обе руки на руль и тяжело выдохнул. И тут заметил в левом ряду полосатую машину и мужчину на пассажирском сиденье, который пялился на него через открытое окно. Остекленевшие глаза, полуоткрытый рот. Словно на зверушку в гребаном зоопарке смотрит. Боб понимал, что не стоит этого делать, но не удержался и опустил стекло.

— Какого хера вылупился? Никогда не видел, как люди с катушек слетают?

Взгляд мужчины оставался стеклянным, рот — приоткрытым, и Боб уже подумал, не дурачок ли он, но тут парень высунул руку из окна, указал пальцем вверх и бесстрастно произнес:

— А зачем стоять на красный, если у тебя на крыше вон та штуковина светится?

Боб несколько раз открыл и закрыл рот, но в голову так ничего и не пришло. Полосатая машина тронулась, а сзади раздался нетерпеливый гудок. Боб вполголоса выругался и ударил по газам.

Выходная рана, октябрь 2016 года

Боб снял мигалку с крыши, сворачивая на открытую площадку между многоэтажками жилого комплекса «Джордан». Здания из коричневого кирпича высились к небу со всех сторон, и когда он въехал в тень, в окно машины ворвался порыв сырого холодного воздуха. Боб вздрогнул. Весь этот комплекс «Джордан» заставлял его содрогаться. В других местах — включая даже Филлипс — нетренированному глазу трудно было заметить явные признаки нищеты, услышать скрежет сдерживаемой ненависти, уловить запах тестостерона, ждущего лишь подходящего дурного повода. Но только не здесь. Все начиналось с приветственного граффити, украшавшего бетонную лестницу, которая вела к дороге внизу. Огромными буквами там было выведено: «МИНЕТ». Рядом красовался криво нарисованный пистолет, нацеленный в висок, с другой стороны которого разлеталось нечто, явно изображавшее мозговое вещество. Боб перевел взгляд вверх, на высотки. Они напоминали ему термитники. Было что-то странное в этом скученном скоплении людей в краях, где земли более чем достаточно. Он видел фотографии тех времен, когда его прапрадедушка и прапрабабушка приехали из Норвегии, гонимые голодом и тяжелыми временами. Они прибыли на просторные, открытые земли, где фермы стояли далеко друг от друга. Они строили здесь свои простые дома и церкви. И уж точно не помышляли о городе с силуэтом небоскребов на горизонте, не говоря уже о целых высотных кварталах, населенных получателями пособий — маргиналами, которые продавали друг другу ежедневные дозы забвения, копали друг другу могилы и вымещали ненависть и фрустрацию в первую очередь на таких же несчастных, как они сами. Что сказали бы предки Боба о Джордане и Миннеаполисе? По рассказам родителей, они были богобоязненными, трудолюбивыми и бережливыми. А еще — консервативными расистами. Прапрадед Боба сражался в Гражданской войне, но когда освобожденные рабы потянулись с Юга и начали селиться в городах-близнецах Миннеаполисе и Сент-Поле, он, по словам бабушки, горько об этом пожалел. Люди скандинавского и немецкого происхождения по-прежнему составляли большинство, но в городах этнический состав населения стал куда более пестрым. После Второй мировой войны сюда начали прибывать латиноамериканцы, в основном мексиканцы, но также и пуэрториканцы. К восьмидесятым годам подтянулись вьетнамцы, хотя бог весть, почему выходцы из прибрежной страны выбрали место, настолько удаленное от моря. Вьетнамец, который держал местный винный магазинчик, куда заглядывал Боб, объяснял это так: если тебе довелось выжить среди «людей в лодках»[112], всю оставшуюся жизнь ты будешь держаться как можно дальше от соленой воды. Когда в девяностых сюда потянулись беженцы от войны в Сомали, осевшие в Филлипсе и в южной части города, многие предрекали крупные неприятности. Они читали о травмированных детях-солдатах с автоматами Калашникова, на войне, финансируемой торговлей наркотиками, и понимали, что весь этот багаж приедет вместе с ними. Но всё обошлось лучше, чем опасались пессимисты. Разумеется, кто-то оказался в наркобандах, но дела обстояли не так скверно, как на севере города, где последние шесть лет происходило в среднем по десять перестрелок в неделю. Каждый раз, когда мэру Кевину Паттерсону предъявляли очередные отчеты об уровне насилия, он парировал тем, что уровень преступности на душу населения в Миннеаполисе находится на историческом минимуме — и это действительно было правдой, но лишь для остальных районов города. Здесь же он неуклонно рос, особенно после того, как Паттерсон урезал бюджет полиции, заставив ведомство сокращать штаты и расставлять приоритеты. О том, на каких приоритетах и на каких районах мэр, живший в богатом Деллвуде, хотел сосредоточить внимание полиции, догадаться было нетрудно.

Боб припарковался рядом с патрульной машиной MPD у входа в одну из высоток и вышел. Кривоногий, полноватый полицейский в форме стоял, прислонившись к машине, пока его напарник в салоне говорил по рации.

— Детектив Оз, убойный отдел, — представился Боб и предъявил жетон.

— Быстро вы, — отозвался патрульный.

— Да я тут неподалеку был. Что стряслось, офицер?..

— Хайнц. Скорая и эксперты уже едут.

— Где тело?

Хайнц пошел вперед и открыл дверь. Оз заметил кровь на тротуаре снаружи и кровавый след, ведущий внутрь здания. Они шли, пока не дошли до тела: оно лежало на спине в десяти ярдах от входа в холл, за лифтом и лестницей.

— Почему место преступления не огорожено лентой?

— Свидетели говорят, что он стоял снаружи, а выстрел прилетел издалека, стрелка никто не видел. Здесь нет улик, которые можно затоптать, детектив.

— Да неужели? — Боб посмотрел на кровавый след, тянущийся от входа к месту, где они стояли, и на кровь на ботинке жертвы. — Известно, кто затащил его внутрь?

— Нет.

— Ясно. Оторви напарника от рации, огородите всё лентой и здесь, и снаружи, прямо сейчас.

Хайнц скрылся. Боб посмотрел на тело. И отметил про себя, что ошибался: Боб Оз был не единственным мужчиной в Миннеаполисе, разгуливавшим в горчично-желтом кашемировом пальто. Разве что его пальто было единственным без пулевой пробоины. Лицо покойного обрамляли тонкие линии усов и бородки, огибавшие рот и тянувшиеся вдоль челюсти к вискам. Они были настолько ровно подстрижены и черны — вероятно, подкрашены, — что казались нарисованными. У трупа был пирсинг на бровях и в ушах; кольца казались золотыми.