– Имена очень… выразительные, – выдавила я, покосившись на Летти: та, похоже, из последних сил сдерживалась – то ли чтобы не расхохотаться, то ли чтобы не броситься наутёк. А может, и то и другое разом.

– О да, – сказал Уэйн с таким пылом, с каким обычно рассказывают о любимых питомцах или фирменных рецептах. – Настоящие гномьи имена ужасно важны. Нельзя же звать садового гнома Стивом или Бобом, когда он явно воин древнего подземного царства.

Ну да. Разумеется. Куда уж логичнее. Я снова уставилась на Рокошёпота и готова поклясться – его крошечные керамические глазки будто следили за мной. Бред, конечно, но до чего же жутко. Вся коллекция выглядела не столько как садовый декор, сколько как подготовка к миниатюрному апокалипсису.

– Пойдёмте, – сказал Уэйн. – Устрою вам экскурсию по винодельне. Или сначала хотите добавки рагу?

– Нет! – в один голос сказали мы с Летти.

– Хотя было очень вкусно, – соврала я.

Уэйн провёл нас к большому сараю, заполненному огромными чанами из нержавеющей стали.

– Сюда виноград попадает сразу после сбора, – объяснил Уэйн. – Сок красного винограда вступает в контакт с кожицей. Это называется мацерацией. Вы хоть что-нибудь знаете о виноделии?

– Нет, только про распитие вина, – сказала Летти. Я согласилась.

– Не буду утомлять вас подробностями, – сказал Уэйн, после чего занялся ровно этим. Он сыпал терминами и минут пять разглагольствовал о температурных режимах.

– Сок естественным образом бродит, превращая сахар в алкоголь. Именно тогда у красного вина формируется вкус, – заключил он.

– Это и есть прессование? – спросила я, вспомнив фильмы, в которых виноград давят ногами.

– Нет, – сказал Уэйн. – Прессование – это когда сок отделяют от кожицы. Пойдёмте, покажу погреб.

На мой неискушённый взгляд, здесь всё выглядело примерно так же.

– Белое вино идёт в ёмкости из нержавейки; с красным – как винодел решит, но чаще его выдерживают в дубовых бочках. Белое нужно постоянно держать в прохладе, и бродит оно долго. А вот красное может выбродить чуть больше чем за неделю. Я вежливо кивнула.

– Знаете, мне как-то не по себе заходить сюда одному – после всех этих убийств, – признался Уэйн.

– Почему? – спросила Летти.

– Из-за этих чанов из нержавейки, – сказал Уэйн. – Они на самом деле довольно опасны.

Видимо, я выглядела озадаченно, потому что Уэйн пояснил:

– Бродящий виноград выделяет огромное количество ядовитых паров – угарного газа, если точнее. За все эти годы немало виноделов погибло – просто залезли в чан почистить. Другие надышивались парами, теряли сознание, падали и тонули.

– Какой ужас! – сказала я.

– А кто-нибудь из «Популярных» к тебе сюда собирается? – перебила Летти.

– Люсинда – единственная из «Популярных», кто остался. Я бы ни за что не позвал сюда никого из них, – с нескрываемым отвращением сказал Уэйн.

Мы с Летти переглянулись. Первым делом я подумала: если кто-то захочет подставить Уэйна, достаточно заманить сюда Люсинду и столкнуть её в чан. Хотя, признаться, даже мне самой это казалось притянутым за уши.

А что, если убийца – сам Уэйн? Что, если он заявил, будто не стал бы приглашать Люсинду, именно чтобы отвести от себя подозрения? Будь Уэйн убийцей, это был бы ловкий ход: сначала сказать одно, а потом пригласить Люсинду на винодельню и расправиться с ней. Я покачала головой. Похоже, воображение у меня разыгралось не на шутку.

Уэйн вывел нас из погреба, и его собаки тут же подбежали ко мне. Они сунули носы прямо мне в карман – тот самый, набитый кроличьим рагу. Я отвернулась, но от этого стало только хуже. Я вцепилась в руку Летти, чтобы меня не сбили с ног.

– Фу, фу, фу, фу! – монотонно повторял Уэйн. – Безобразники. Оставьте Нарел в покое.

Собаки и ухом не повели – продолжали скакать на меня, с азартом вынюхивая карман.

Уэйн в конце концов сдался.

– Ты им очень понравилась, Нарел. Они ещё ни к кому так не ластились.

Тут самый крупный пёс учуял сумку Летти. Он кинулся к ней, а остальные четверо продолжали скакать на меня.

– Бежим! – крикнула Летти и сорвалась к машине. Я рванула за ней. Такой нагрузки я не испытывала… ну, пожалуй, вообще никогда в жизни.

Летти опустила окно, чтобы попрощаться с озадаченным Уэйном, который всё так же монотонно твердил:

– Фу, фу, фу. Не прыгайте на машину Летти. Перестаньте, безобразники.

Летти рванула с места. Я обернулась: все пять собак неслись по дороге следом за нами.

Я уже час красила стены в шоколадной лавке и почти закончила с одной. Отступив, чтобы полюбоваться работой, осталась вполне довольна результатом. Совсем неплохо для полной дилетантки – если мне позволено так о себе судить.

Ночь выдалась беспокойной: я всё думала, не может ли убийцей оказаться Мунро. Впрочем, на данном этапе никого нельзя было сбрасывать со счетов.

Том – теперь, когда я знала его подлинную личность, мне и вправду было трудно думать о нём как о Мунро, – терпел травлю не меньше нас остальных. Зачем ещё менять имя, как не затем, чтобы отвести от себя подозрения? И всё же полиция наверняка знала, кто он на самом деле, значит, не в этом причина. Возможно, всё было, как говорил Уэйн: Том просто хотел покоя.

Меня удивляло, что он так и не открылся – ни мне, ни Летти. По правде говоря, у меня к нему уже появились чувства, и в этом была своя ирония, ведь в старших классах я была по нему без ума. Он всегда относился ко мне по-доброму, хотя и не был мне таким близким другом, как Летти, – держался особняком. Может, просто характер такой – отсюда и смена имени. Я вздохнула и вернулась к покраске. За время восстановления я пересмотрела уйму передач о ремонте и усвоила одну вещь: ориентироваться надо на вкусы большинства, а не только на собственные. Я надеялась, что не ошиблась, выбрав шоколадный цвет, – для шоколадной лавки он вроде бы к месту. Лишь бы никто не глянул и не шарахнулся в ужасе.

За спиной кто-то откашлялся, и я обернулась. Сердце ёкнуло. Люсинда. Только её мне и не хватало!

– И что тебе, Нарел, взбрело в голову выбрать такой кошмарный цвет? – высокомерно осведомилась она.

Слушать её чепуху у меня не было ни малейшего желания.

– Чего тебе, Люсинда? – отрезала я.

– По-моему, нежный пастельный голубой или розовый подошёл бы куда лучше, Нарел. Но мы ведь все знаем, как ты обожаешь свой шоколад, – и она рассмеялась своим невыносимым гнусавым смешком.

Её шпильки меня больше не задевали.

– Если мне понадобится совет по оформлению, я заплачу за него специалисту, – твёрдо сказала я. Я повернулась к ней спиной и взяла кисть. Не оборачиваясь, громко бросила:

– Магазин не работает, я уже говорила. Я услышала её шаги и снова обернулась.

– Я хотела купить шоколадных конфет и отправить семье Мэнди, – тон у неё был безапелляционный.

И что, интересно, я должна была с этим делать? Она ведь прекрасно видела, что вокруг ни единой конфеты и что лавка ещё в самом зачатке. А она так и стояла, сверля меня требовательным взглядом.

– Люсинда, тебе вообще стоит сейчас появляться на людях?

Та удивлённо вскинула брови.

– Что ты имеешь в виду?

Впервые моё «шоколадное» прозвище не вызвало у меня раздражения. В конце концов, я и сама собиралась назвать магазин «Какао-Нарел».

– Я о том, что ты осталась последней из «Популярных». Тебе не страшно?

– Какое гадкое прозвище – «Популярные», – возмутилась Люсинда. – Какая низость.

Она это серьёзно?

– Ладно, не суть. Так или иначе, ты – последняя из «Популярных», и тебя не тревожит, что ты следующая в списке убийцы? Остальных уже устранили, так что по логике вещей – очередь за тобой.

Я не испытала ни капли вины. В конце концов, я была уверена, что права, и, честно говоря, мне было совершенно всё равно, заденет ли это её чувства.

Прежде чем Люсинда успела ответить, в лавку вошёл Мунро. Она тут же окинула его оценивающим взглядом. Интересно, знала ли она, кто он на самом деле.