– По поводу твоего «нового ви́дения». Я уверен, что создать его уже невозможно, – между тем заявил Ирвин. – Всё это будет сто раз переработанный шлак из основ всех философских течений и концепций.

– А может, я хочу, чтобы люди не только «видели»? Не будет никакого «нового ви́дения». Как насчёт… – он задумался и произнёс: – «Мефистофелева признания»?

– Что это? – спросил я, борясь с комом тошноты в горле. Меня знатно мутило. Я старался сконцентрироваться на том, о чём они говорят, но давалось с трудом.

– Я хочу, чтобы люди исследовали своих демонов. Не отрицали их, не пытались заглушить. Им надо дать голос, их необходимо признать, – деловито пояснил Мефис. – Говорят, возлюби ближнего своего, но кто ближе тебе, чем не твой внутренний демон?

– Попахивает юнгианством. Возлюби демона своего? – шутливо уточнил Ирвин.

– Именно, – согласился Мефис и с сомнением добавил: – Но, может, и не так высокопарно.

– Почему это звучит как название к чернушному низкосортному дарк-роману? Моя матушка – поклонница этой чепухи.

– Ирвин, у тебя потрясающая способность в двух предложениях оскорбить меня, моё признание, литературный жанр и свою матушку.

– Благодарю. – Ирвин шутливо поклонился. – Это сплошная импровизация.

Признать своих демонов? Ребёнок и Эдмунд в моей голове – демоны? Я не мог их заглушить, как бы ни старался.

– Каким образом дать им голос? – нахмурившись, спросил я.

– Есть законный способ – творчество, – подсказал Ирвин, затягиваясь сигаретой.

– И есть незаконный – насилие, – подхватил Мефис. – Предпочитаю оба варианта.

– За второй можно присесть далеко и надолго.

– Да брось. В последние годы даже за первый уже сажают.

– Но ты не може… – начал было Ирвин.

– Всё движется из плоскости от «немыслимо» до «нормы» и обратно, – перебил его Мефис. – Окно Овертона качается без устали, словно чёртов метроном. Скоро любое творчество встанет на ступень «немыслимо». Мы будем творить по чёткому заданию сверху. Свободное творчество превратится в инакомыслие, и за это нас всех дружно без суда и следствия отправят в Гуантанамо.

– Эта тюрьма для террористов, – закатив глаза, возразил Ирвин. – Нам туда не светит.

– А разве инакомыслящих не могут в будущем приравнять к террористам? Вполне, – авторитетно утверждал Мефис. – Слушай, каких-то шестьдесят лет назад здесь, в Вирджинии, за межрасовые браки можно было сесть. А в девятнадцатом веке было вполне нормально делать посмертные фотографии детей. Сейчас первое легально, а второе – под запретом. Если ты, конечно, не криминалист.

– О, не начинай. Только не эти твои фотографии. – Ирвин обратился ко мне: – Он показывал тебе свою коллекцию? У него сотни фотографий настоящих умерших детей. Те самые фотографии, что делали в девятнадцатом веке.

– И в начале двадцатого, – гордо добавил Мефис.

– Звучит… – Я замялся, не зная, какое слово подобрать.

– Интригующе? – подсказал Мефис.

– Скорее тошнотворно, – проговорил Ирвин.

– …противоречиво, – наконец ответил я.

Ирвин точно описал моё состояние. Тошнота меня не отпускала.

Докурив, Мефис потушил сигарету о стену паба. Окурок он точным движением забросил в мусорное ведро, стоявшее неподалёку.

– Убийство осуждается. – Мефис заметно оживился. – Но смотря чьё это убийство. Карр зарезал Каммерера и вместо электрического стула отсидел два года в исправительном учреждении. Выводы делай сам.

– Человек не сядет на электрический стул, если подвергался многолетнему преследованию. У Карра убийство второй степени, – отметил Ирвин. – Он защищался. И у него были высококлассные юристы.

– Это всё детали.

– Детали важны.

– Детали замыливают глаз. Они как раз и помогают перейти от «немыслимо» до «нормы».

Ирвин неодобрительно покачал головой. Я уже думал, что разговор пришёл к логичному завершению, можно уходить, а в моём случае – бежать со всех ног в ближайшие кусты. Тяжёлый комок то застревал в горле, то отпускал, и я не знал, чего ждать от собственного организма.

– Мы фальшивое поколение, и вся наша реальность сильно переоценена, – раскинув руки, заявил Мефис.

– Спокойная и размеренная жизнь переоценена, – сказал Ирвин.

– Сон переоценён, – мрачно добавил я. – Еда, к слову, тоже.

Противный комок вновь подкатил к самому горлу. Я ощущал тяжесть на языке.

– Тогда что не переоценено? – тихо спросил я.

– Уродство, – с готовностью ответил Мефис. – Я бы сказал, что оно недооценено. Все эти шрамы, порезы, рубцы и кровоподтёки, синяки и шишки. Уродство безгранично, в то время как красота ограничена.

– Я бы с радостью наделил уродством пару тупоголовых хоккеистов, – задумчиво бросил Ирвин, заглядывая в окна паба.

– Что тебя останавливает? – улыбнулся Мефис.

– Меня останавливают запреты, – проворчал Ирвин.

Он выбросил окурок и раздавил его отполированным носком ботинка.

– Меня привлекают запреты, – признался Мефис. – А тебя, Марло?

– А меня… – еле сдерживая позыв, ответил я. – Меня сейчас стошнит.

Через секунду всё, что я так усердно пытался удержать в желудке, вырвалось наружу, заставляя меня скорчиться в три погибели прямо у паба.

– Так про переоценённую еду – это ты буквально, – непринуждённо проговорил Мефис, мягко хлопнув меня по спине.

– М-да, – сухо заключил Ирвин. – Сегодня лучше без сидра.

Утро воскресенья я мог бы провести в привычном для себя формате: например, запершись в комнате, просидеть весь день в темноте, а может, прогуляться на берегу Кентерберийского озера или даже, в очередной раз уйдя в свои мысли, потеряв счёт времени, застрять на пять часов в местной библиотеке. Но здравый смысл взял верх, и потому, хоть мне всё ещё было паршиво, я решил навестить профессора Кэмпбелла и порадовать его своим запоздалым эссе.

Кабинет находился на втором этаже в восточном крыле Башни Айвори[92]. Неизвестно, кто додумался до подобного названия: одинокое трёхэтажное здание, расположенное на территории Колледжа свободных искусств, совсем не походило на башню. В выходные профессор Кэмпбелл приходил сюда только для того, чтобы забрать работы должников. На факультете американской литературы было чёткое расписание: в последнее воскресенье месяца студент мог сдать всего одну работу. Копить долги – дело привычное, но с таким порядком – невыгодное.

Поднимаясь по лестнице, я, к своему удивлению, увидел в дверном проёме человека, которого меньше всего ожидал здесь найти. Это был Инграм. Встретить его у кабинета преподавателя американской литературы было для меня как встретить Санту в День всех влюблённых.

Инграм с утра явно был не в лучшем расположении духа – впрочем, как и я, чего уж тут таить. Он с раздражением посмотрел в мою сторону.

– Ты тот самый фрик с вечеринки, – вдруг осенило его.

Я сбавил темп. Уже ничего не спасло бы меня от неминуемого диалога. Поднявшись по ступенькам, я направился вперёд. Инграм с ухмылкой возвышался надо мной, будто гигантский бронзовый монумент. Только он открыл рот для очередного банального оскорбления, как внезапно из-за его спины появилась Линор.

– Марло? – удивилась она и, ударив Инграма в бок, бросилась меня защищать: – Он не фрик. Не называй его так.

– Понял я, понял, – поспешно заверил Инграм, пытаясь уклониться от её толчков. С их разницей в росте это выглядело довольно комично.

– Марло, прости, – прощебетала она, – это Инграм, мой двоюродный брат.

«Двоюродный брат».

Ещё один дерьмовый двоюродный братец, но, пожалуйста, пусть до Эдмунда ему будет далеко.

– Мы уже знакомы, – сухо бросил парень.