Один из тех, кто нашел причину, как раз показался в дверях. Интересной особенностью домов в Джордане было то, что входные двери открывались внутрь, а не наружу. Люди поговаривали, будто так их сложнее взломать, поскольку дверная щель защищена косяком, а в Джордане у тебя куда больше риска погибнуть при взломе, чем сгореть заживо при пожаре в собственной квартире, хотя по статистике поджоги здесь случались чаще, чем где-либо еще в Миннеаполисе.

Тринадцать минут девятого. Бледное осеннее солнце с трудом пробивалось сквозь утреннюю дымку. Я прильнул к прицелу и отрегулировал перекрестие, пока оно не сфокусировалось на двери третьего корпуса. Вчера он вышел из этой двери ровно в 08:16. Вчера был понедельник, сегодня — вторник; люди — рабы привычек, и не было причин полагать, что сегодня он не отправится на работу примерно в то же время. И все же я сидел здесь с семи утра. В конце концов, он работал на себя, так что по понедельникам, возможно, позволял себе поспать подольше, а во все остальные будние дни уходил из дома раньше.

Я потер ладони. Ночью были заморозки, и между шторами задувал холодный ветер. Я прикрепил их скотчем к стеклу, чтобы они не колыхались и не мешали целиться. Я видел, как торговцы занимали свои места на углах улиц, видел первые сделки. Большинство покупателей были чернокожими, попадались латиноамериканцы, но иногда подъезжали и машины, из окон которых высовывались белые руки. Пятнадцать минут девятого. Я вдохнул едкий запах жареного масла, чеснока и сигаретного дыма. Я вымыл эту однушку в последний раз, но вонь от старых обоев никуда не делась. Она останется здесь, даже когда эту высотку скоро сровняют с землей.

Шестнадцать минут девятого. Бедра начали затекать. Я снова опустился на пятки, чтобы дать им передышку. Поза была далеко не идеальной. Я стоял коленями на диване, который подтащил к окну. Ствол упер в спинку стула. Дистанция — триста тридцать ярдов. Немного дальше, чем хотелось бы, особенно при таких порывах ветра. Лучше всего было бы сделать один выстрел в голову и покончить с этим. Но это слишком рискованно, я мог промахнуться и испортить все дело. Так что план состоял в том, чтобы сначала выстрелить в грудь, свалить его с ног, затем перезарядить и добить контрольным выстрелом. Оружием была винтовка М24. Я купил ее шесть дней назад за тысячу девятьсот долларов. Разумеется, не в оружейном магазине — я взял ее у местного дельца, который пользовался услугами подставных лиц, в основном торчков без судимостей, которым срочно нужны были деньги. Делец отправлял их в какой-нибудь «сговорчивый» оружейный магазин, где хозяин не задавал лишних вопросов, хотя вся эта затея за версту разила подставными покупателями. Тот просто сверял данные в заявлении с реестром и спокойно продавал два десятка потенциальных орудий убийства наркоману, который не отличит дуло от приклада. Делец платил торчку от силы долларов двадцать за каждую единицу, а затем перепродавал в полтора раза дороже магазинной цены. Звали его Данте — жирный, напыщенный, как павлин, тип. Он родился и вырос в сельской глуши под Миннеаполисом, но одевался как итальянец, ел итальянскую еду и разговаривал с фальшивым итальянским акцентом. И, разумеется, обжуливал клиентов по-итальянски в своем деле, которое вел в гараже всего в двух кварталах отсюда. Все его клиенты были с уголовным прошлым. Не мелкие сошки, которые посылали своих подружек в магазин или сами совались туда с поддельными документами, а люди, готовые переплатить за профессиональный подход. Платить с твердой уверенностью в том, что если они обронят пушку на месте преступления, у полиции не будет ни единого шанса отследить её происхождение и выйти на них.

О весе и здоровье Данте мало заботился, но с лихвой компенсировал это тщательным уходом за внешностью. Волосы и борода у него выглядели так, словно их ровняли маникюрными ножницами, а одежда всегда была подобрана в тон. И еще он обожал золото. Золото в бровях, золото в ушах, золото на шее. И — главное — золото в зубах.

Эти самые золотые зубы — первое, что я заметил в тот день, когда пришел к нему в гараж. Они влажно блеснули мне навстречу, когда он сказал, что надеется, будто я еду на оленью охоту и пушка, которую он мне продает, не всплывет на месте какого-нибудь преступления. Ведь именно эту винтовку он купил сам, без всяких подставных лиц.

— Я просто к слову, можешь мне ничего не рассказывать, амиго.

Мог бы и не говорить этого, ведь с тех пор, как я вошел в гараж, я не проронил ни слова. Да и что я мог сказать? Что охотиться я собираюсь именно на него? Что он стоит здесь и продает мне то самое оружие, из которого его и убьют? В тот момент он был один, но я все равно поостерегся снимать солнцезащитные очки или откидывать назад капюшон худи. Я просто кивнул, указал на то, что мне нужно — винтовку и две ручные гранаты, — отсчитал деньги, а когда он достал чехол, прилагавшийся к винтовке, я сам завернул её в пупырчатую плёнку и положил рядом с оптическим прицелом и двумя гранатами. Он уставился на мои руки. Смотрел на них не отрываясь. Возможно, заметил пентаграмму на моем запястье. Возможно, рассказал об этом кому-то еще. Неважно. Как неважно и то прощание, которое он бросил мне вслед с акцентом, который сам наверняка считал сносным испанским: «Hasta la vista». «До встречи».

Он и понятия не имел, насколько окажется прав.

Дверь на улицу открылась.

Данте.

Он вышел наружу и остановился. Точно так же, как и вчера утром, посмотрел направо, затем налево. Ударил правым кулаком в ладонь левой руки. Будто каждый день — это бой. Словно всякий раз у тебя есть выбор — свернуть направо или налево. Как же мы наивны.

Его машина — «Мазерати» — стояла на парковке за высоткой. Она была не то чтобы новенькой, но все равно казалось чудом, что подобный автомобиль стоит нетронутым в таком районе, как Джордан. Объяснялось все довольно просто: машину оберегали его клиенты из криминального мира, и все в Джордане об этом знали.

Перекрестие прицела легло ему на грудь. Я рассчитал расстояние с углом и опустил прицельную марку ниже, ведь он находился далеко внизу. Затаил дыхание, стараясь плавно выбирать ход спуска, но чувствовал, что сердце колотится чаще обычного. Крючок подался назад. Продолжал поддаваться. Но выстрела всё не было. Пульс колотился. Приказал себе не дергаться, не думать о том, что еще секунда — и он двинется с места, и тогда попасть в цель будет гораздо труднее. Без рывков. Только ровное, плавное нажатие.

Мужчина внизу поежился в пальто. Сложил ладони ковшиком и подул на них. Словно игрок, дующий на кости перед броском.

Он повернул направо.

В то же мгновение винтовка дернулась. Должно быть, я держал ее крепко, потому что он так и не исчез из поля зрения прицела. Я увидел, как он замер, словно вдруг понял, что что-то забыл. Из-под длинного пальто что-то упало на тротуар. Мне сразу вспомнилось, как мы с Моникой стояли в ванной, когда у нее отошли воды, со всплеском ударив по плитке, и мы оба чуть не упали в обморок от страха и счастья, от страха и счастья.

Это была кровь. Данте упал. Назад, прямо на дверь. Она распахнулась внутрь. Он остался лежать в темноте подъезда, а ноги торчали наружу, на дневной свет. Ни криков, ни воплей, ни звуков бегущих шагов, ни хлопанья дверей. Лишь монотонный, непрерывный гул утреннего часа пик, доносившийся с пролегающего рядом шоссе. И тут вдруг зазвучал хип-хоп. Кто-то из тех, кто еще валялся в постели, встал и открыл окно, чтобы посмотреть, в чем дело.

Я почувствовал, как меня начинает трясти, к горлу подступила тошнота. Я силой заставил себя подумать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока досылал следующий патрон. Прицелился. Прильнул глазом к оптике. Увидел его лежащим без движения и поймал себя на мысли, какими дорогими кажутся его туфли. И что полиция в Джордане объявится нескоро, так что за это время кто-нибудь вполне может их стянуть. Мне что-то попало в глаз, пришлось сморгнуть соринку. Когда я снова посмотрел в прицел, ноги шевельнулись. Кто-то в темном подъезде затаскивал его внутрь, в укрытие. Я уже собирался снова нажать на спуск, но мысль о том, что я выстрелю в соседа, который всего лишь делает то, что сделал бы любой порядочный человек, заставила меня на мгновение помедлить. А к тому времени, как я все же решил стрелять, потому что никто — абсолютно никто — не безгрешен, дверь уже захлопнулась.