Гнус развёл руками:

— Эх, подёнщик, посмотри красота-то вокруг какая…

Никакой красоты вокруг не было: скалы, камни, извилистая тропа, серая полоса неба над головой. Обыкновенное ущелье, чем-то напоминающее то, где я встретил сына Снежных отрогов. Впереди прорисовывалось открытое пространство. Гиблые поля. Чем ближе мы подходили, тем сильнее ёкало сердце, ещё никогда неизвестность не заставляла меня так сильно нервничать.

— В чём ты красоту увидел?

— Ты слеп, подёнщик, слеп. Оглянись… Мы в преддверии смерти. Нам уже ни что не поможет. Я дебил, что связался со старухой. Мог бы дожить последние денёчки у камина в приличной таверне с элитной девкой на коленях. А вместо этого? Тащусь по камням, в холоде, с двумя придурками в компании. Господи, где я, куда попал? За что мне это наказание!

Ну вот, такой он нравится мне больше. А то уж я подумал, что мир перевернулся.

Ущелье вывело нас на край полей. Слева в бесконечную даль уходили горы, вдоль них туда же тянулась каменистая пустыня: камни, присыпанные, словно сахарной пудрой, инеем. Справа... Где-то там, на уровне горизонта, что-то поблескивало. Горы были уже не такие высокие, скорее, холмы с пологими вершинами, но, как и всё окрест, безжизненные и пустые.

— Ничего здесь не растёт, — прошептал Швар, — даже мох.

— Брат, если б я не знал тебя столько времени, то решил бы, что ты испугался. Мы в таких передрягах побывали. Неужели тебя напугали эти камни?

Швар нахмурился и опустил голову.

— Гнус, а что ты скажешь за ту блестящую полоску? — указал я на поблёскивающую справа у горизонта бирюзовую линию.

— Это река. В Северных кантонах и Западных феодах её называют Великий Омут. Она начинается в Чистых землях, течёт по краю Восточных границ и впадает во Внешнее море у Дорт-ан-Дорта. Норманы используют её для набегов в земли венедов. Однако дойти могут только до Усть-Камня, дальше не получается.

— Почему?

— Спроси у Швара, он знает об этом больше.

— Потому что Усть-Камень — это сильная крепость, — орк глубоко вдохнул. — Она стоит вплотную к берегу, и чтобы пройти, нужно начинать войну, а не набег.

Гнус почесал затылок.

— Вот кадавры и начали. Как воевать с ними собираешься, подёнщик? Это не Форт-Ройц.

— Но и венеды не орки, — выговорил Швар.

Я разворошил ступнёй мелкие камни для устойчивости и сделал шаг. Земля не треснула, небо не разверзлось, если что-то и случится, то это ждёт нас где-то там, посередине или ближе к концу полей. Бояться сейчас смысла нет.

— Разговорами дело не решить. Пора двигаться дальше.

Сделать первый шаг оказалось сложнее, чем последующие, а уже после второго десятка я шёл так быстро, как позволяла местность. Под сапогами шелестела и расползалась галька; она блестела словно отполированная, дневной свет отражался в ней как в зеркале, и возникало ощущение проникновения в зазеркалье. Или наоборот — зазеркалье проникало в наш мир. Перед собой я увидел силуэт. Он как будто шёл на встречу, но при этом отступал. Отображение так себе, мутное, и не понятно, человек это или что-то другое.

Я обернулся. Швар казался целиком погружённым в себя, в руке топор.

— Что видите?

Орк зарычал, а Гнус прошипел сквозь зубы:

— Подёнщик, я бы тебя убил… убил…

— Чё?

Я остановился, но Гнус прошёл мимо и, глядя перед собой, повторил:

— Убил…

Он тоже что-то видел, вернее, кого-то, а ещё вернее — меня. Иначе кого он мог назвать «подёнщиком», да ещё в стремлении убить? А кого видел Швар? Он не говорил ничего, только хрипел.

Я ускорил шаг, догоняя орка. Под сапогом хрустнуло. Я невольно отшатнулся — череп. Рядом валялся норманнский шлем, чуть дальше облачённый в кольчугу костяк, за ним ещё один. Два скелета лежали, обхватив друг друга за плечи, словно боролись. И вообще, всё вокруг было усыпано костями, ржавеющим оружием, мятыми доспехами, обрывками ткани, кожи. Костей было много, они заслоняли собой камни.

Поле битвы… Но откуда? Если это те норманны, о которых писали в гайде… Их слишком много, да и тела давным-давно должны были раствориться и исчезнуть, в игре так принято, поэтому в ней и нет кладбищ. Тогда это должны быть декорации. Вот только слишком уж они реалистичны, и декорацию нельзя сломать, а я так легко раздавил череп…

В грудь ударил топор, опрокидывая меня на спину. Зерцало в очередной раз не выдержало и пропустило лезвие, потому что это был удар друга. Твою мать! Вот на кой мне защита, способная отражать только вражеские мечи и стрелы? Какими грибами ужрались программисты, придумывая такую ахинею? Встречу я кого-нибудь из них!

— Швар!

Орк стоял надо мной и вновь замахивался.

— Швар, остановись, ты чего?!

Топор опустился — и зерцало снова его пропустило. Больно же, сука! Кровь хлынула изо рта, но причитать и ждать третьего удара я не стал. Крутанулся вбок и на карачках дополз до ближайшего валуна. Ухватился за него, встал. Швар как будто забыл обо мне. Он вскинул руки, измазанные моей кровью, и заорал:

— Най-Струпций!

Ну всё, сейчас танцы у костра начнутся. Пусть попляшет, хоть на пару минут обо мне забудет, а я пока придумаю, как выбираться из этой задницы.

На душе стало легко и чисто. Какая удивительно прекрасная мысль: выбраться из задницы. Мир улыбался мне, и я улыбнулся миру в ответ. Ты же хороший, хороший… Стоп! Это не мир улыбается, это Гнусяра баффит меня благодушием. Падла!

Я увидел руку с ножом, перехватил, но клинок уже вонзился в горло и пробил гортань. Воздух с хрипом потёк наружу, я начал задыхаться, а Гнус в одночасье став сильным, всем телом навалился на нож и зашептал:

— Отрезать голову, отрезать голову!

Он один из немногих знал, в чём моя смерть, и торопился воплотить знания в действие. Скользкими от крови пальцами я сжал его запястье и медленно отвёл от себя. Проще было сломать руку, но однорукий Гнус мне без надобности, он и двумя-то руками не всегда всё правильно делает. Подогнул под себя ноги, упёрся коленями ему в грудь и рывком отбросил от себя. Он отлетел шага на три, поднялся и вновь пошёл в атаку.

— Отрезать голову, отрезать голову…

Они как будто под гипнозом.

Одним движением я выхватил из мешка щупальце и набросил на него. Оно трижды обмотало тело мошенника кольцами и сдавило. Справа подбирался Швар. Я накинул на него второй конец, и щупальце, извернувшись, перемотало их обоих в единую связку. Они рычали, пытались вырваться, но путы лишь сильнее сжимали тела, оставив только возможность ходить. Я двинулся вперёд, и они послушно поплелись за мной.

Однако избавив себя от опасности со стороны друзей — хотя какие они после этого друзья? — я не избавился от призрака из зазеркалья. Он по-прежнему выплясывал передо мной, не приближаясь и не удаляясь. До него было метров двадцать. Едва я сделал несколько шагов, он начал проявляться, словно фотография в реактиве[1]: черты, чёрточки, руки, детали одежды, потом контуры лица, пока ещё расплывчатые, но с каждым пройденным шагом всё более чёткие. Взметнулся хвост на затылке, возникли морщины на лбу, носогубные складки…

Призрак один в один походил на меня: те же глаза, та же осанка, но всё равно это был чужак. И голос…

— Ты сильный… сильный…

Он не был похож на мой. Я знаю, что свой голос воспринимается как нечто инородное, но этот точно был не мой, ибо я его узнал.

— Архип?

Это был голос Архитектона. Призрак захохотал, хотя сам облик при этом не изменился, рот не открывался, губы оставались будто склеенные.

— Да, да, это я. Я. Рад меня видеть?

Я прибавил шаг, пытаясь догнать его, но призрак с такой же скоростью начал отдаляться.

— Видеть тебя? Тебя? А ты кто? Это моё лицо, не твоё! Кто дал тебе право владеть им?

Он повторил как эхо:

— …моё лицо… Кто дал тебе…

Справа и слева надвинулись тени, заплясали вокруг Швара и Гнуса и заверещали:

— Они обуза! Убей их! Убей! Убей! Убей!

Я вспотел. Тени правы, это двое действительно только мешают, пытались убить меня… Рука сама собой потянулась к мечу, ведь это так просто: зарубить плетущуюся позади парочку, и тогда у меня появится шанс дойти до конца полей. Понятно теперь почему те выжившие норманны молчали. Они устроили кровавую групповушку, перебили друг друга, а четверым тупо повезло. Духи, обитающие здесь, отпустили их, но признаться в том, что ты убил своих? Кто ж в таком признается?