Оставшийся день я посветил тренировкам. Неподалёку от гарнизонных бараков нашлась площадка, где местные стражи лениво перестукивались палками, делая вид, что сражаются. Я дал им урок. Сначала они нападали на меня по одному, потом парами. Потом попытались взять в кольцо. Чудаки! Вместо того чтобы теребить меня короткими выпадами, как мы проделали это когда-то с Котом, они ринулись в атаку все разом, запутались друг в друге, устроили свалку, и я с удовольствием выколотил из них пыль.

Но это всё мелочи жизни. Я отошёл к тренировочному столбу и два часа лупил по нему Бастардом, отшлифовывая удары и разрабатывая новые увороты и комбинации. Лишь когда прилетело сообщение, что уровень моего дополнительного умения «Индивидуального мастерства» поднялся до восьмого уровня, я вложил меч в ножны и вернулся в камеру.

Утром всех актёров завели в кулисы. Прибыли новые партии из других городов, всего собралось человек сорок. Богатый сегодня получится спектакль. Я сразу прошёл к воротам и приник к щели. Зрительские места потихоньку заполняла празднично одетая публика, народ шёл целыми семьями с детьми и собаками. Меж рядов шустрили разносчики пива и лимонада, из оркестровой ямы лились разминочные увертюры.

Зрителей собралось больше, чем в прошлый раз. К полудню люди начали расползаться вдоль рампы и в проходах. Кто-то из стражников у меня за спиной бросил сквозь зубы, дескать, они специально пришли посмотреть на моё выступление, и добавил со злой иронией, типа, хотят увидеть, как меня сегодня грохнут.

Я не отреагировал, хотя имел полное право, и никто бы меня за это не наказал. Мне просто было не интересно реагировать на грубость содафона, не прочитавшего в жизни ни одной книги. Или хотя бы гайда.

Начала оживать центральная ложа. Слуги вынесли диваны, установили кресло герцога, поставили столики с лёгкими закусками и вином. Появился Венинг с супругой, следом вышел главный циркулятор с госпожой Матильдой под ручку. Так вот, оказывается, чья она жена. Поигрывая веером, выпорхнула Эльза. На ней было строгое платье с высоким воротником, застёгнутым под подбородком, а на голове жемчужная диадема в виде лаврового венка. Где она берёт такие дорогие вещи?

Вышли ещё несколько придворных, один мне показался знакомым. Я присмотрелся: невысокий, кривоногий. Господи, это же Сизый Рафаэль! Вот так встреча. Интересно, он помнит, как я ему в рожу плюнул, а потом чуть гульфик не отрезал?

В привратную быстрым шагом вошёл Брокк.

— Ну что, когда мой выход? — оборачиваясь, спросил я. — Первый? Второй?

— Последний. Венинг разрешил поставить тебя только в последнем акте.

— У нас теперь Венинг распоряжается сценой? А ты тогда на кой нужен?

Брокк сделал вид, что не услышал меня.

— И ещё: пойдёте впятером против одного...

— Ну хоть что-то в мою пользу.

— Вас скуют цепями.

Я сдвинул брови.

— В каком смысле скуют?

— В самом непосредственном. Привесят тебя сзади четыре довеска, будешь таскать их за собой, пока всех вас одного за другим не грохнут.

— Подстава!

— А я что могу сделать? Я пытался...

Брокк нервно дёрнулся. По щекам поползли багровые пятна, ноздри раздулись. Он повёл глазами по сторонам, и стража попятилась под его взглядом.

— Где, чёрт возьми, мой гиматий и мои сандалии? Я на сцену в этом пойду?

Подбежали служанки, одна начала оборачивать его куском ткани, другая пудрить лицо. Отпыхиваясь от пудры, Брокк продолжил разъяснять ситуацию:

— Против тебя велено поставить раптора. Это наёмник, сектант. Он специально подписал контракт на разовое выступление. Понимаешь, о чём я?

— Пока нет.

— Его нанял Венинг. Убить тебя. За очень большие деньги. Теперь дошло?

Я кивнул.

— Дошло. Только непонятно, какая разница, кто меня убьёт: раптор, рыцари света или ещё какая-нибудь хрень?

— Рапторы — это фирма, знак качества, гарантия успеха. Ты мне нравишься, Соло. Я с самого начала, с самой нашей первой встречи считал, что ты способен на многое. В качестве актёра твои перспективы безграничны. Однако наше сотрудничество на этом заканчивается. Прости.

Брокк повёл плечами и огрызнулся на служанку:

— Ты не видишь, какие с правой стороны ужасные складки? Поправь.

Ворота открылись, и стража погнала на сцену первую партию актёров. Почти сразу за ними вышел Брокк, начал что-то говорить публике. Я не прислушивался к словам, и, судя по общей реакции, зрителей его речь тоже не интересовала. Они ждали другого, они ждали моего выхода.

Первые два боя пролетели быстро. Добровольцы разметали обе труппы в считанные минуты. Служки, уволокли тела, затёрли кровь. Когда на сцену направилась третья труппа, ко мне подошёл кузнец. В руках он держал широкий железный обруч с приваренными к нему кольцами.

— Слышь, это... дай закреплю.

Сопротивляться или строить из себя недотрогу смысла не было. Кузнец быстро приладил обруч поверх жилета, вставил в ушки замок и защёлкнул. Я нагнулся вперёд, назад, вбок. Пояс не давил, не стягивал. Нормально. Тюремщики подвели четверых смертников, кузнец просунул в кольца цепи и затянул болтами, соединяя нас. Теперь, куда бы я ни двинулся, я потяну за собой довесок килограмм в двести пятьдесят. Среди них не было ни моего знакомого клирика, ни кожемяки. Лица новые, серые от страха. Похоже, какая-то рвань с ремесленных окраин.

— Ахтунг, суки! — обратился я к ним. — Если хоть одна падла попробует запутать цепь или будет дёргать меня — зарублю не задумываясь. Ферштейн?

Угрожать было глупо, ибо мёртвое тело любого из них застопорит меня, как якорь лодку, но пусть знают своё место и просто попытаются не мешать.

— Всё время держитесь своим маленьким стадом у меня за спиной. Я поворачиваюсь налево, вы бежите направо, и наоборот. Надо объяснять, где право, где лево?

Они дружно замотали головами, ну и то хорошо.

Третий бой завершился, ворота открылись, и я в сопровождении свиты вышел на сцену. Театр возликовал. К небу взлетели крики, пугая ворон и облака, народ возле рампы засыпал сцену цветами. Я нагнулся, подобрал ромашку и вставил её в петлю на груди. Этот жест вызвал новый шквал приветственных воплей.

Брокк подошёл ко мне и проговорил негромко:

— Прощай, подёнщик. Мне действительно жаль, что всё так...

Я скривился.

— Ладно, не ссы. Дай мне время сказать пару слов публике, а потом балаболь, что хочешь.

Он кивнул, а я вышел к рампе.

— Дамы и господа, помните меня? Помните? Кто я?

По рядам прокатилась волна, и сотни искривлённых ртов начали скандировать:

— Соло Жадный-до-смерти! Соло Жадный-до-смерти!

Когда шум утих, я продолжил.

— Да, я Соло Жадный-до-смерти. И я люблю вас!

По рядам покатилась новая волна, и вой, по большей части женский, рванулся ко мне, едва не сбив с ног.

— Как видите, — я ухватил цепи и потряс ими, — кто-то очень не хочет, чтобы я показал вам всю красоту моей гениальной актёрской игры! Я не буду говорить кто это, и не потому что он любит носить синие одежды, а потому что даже эти цепи не помешают мне сделать вас чуточку счастливыми!

Весь театр обернулся к центральной ложе, в которой Венинг по обыкновению щеголял в синем с серебряными позументами камзоле. Поднялся ропот, Венинг стиснул зубы, напрягся. Герцог Маранский привстал на троне и тоже посмотрел на зятя. Я вдруг понадеялся, что он прикажет снять с меня железо, но, увы, не приказал. Костюмы во время спектакля не меняют.

К рампе вышел Брокк, переключая внимание на себя.

— Вот и настал он — последний акт нашего спектакля! Внимай мне зритель и сочувствуй. Я — бедный сын лесной чащи, беззащитный собиратель орехов и ягод наткнулся в густых дебрях на чудище о пяти главах, — он указал на меня, — и ныне молю нашего Создателя: спаси-и-и! Мне страшно! О горе, этот монстр хочет разодрать мою плоть и насытиться ею!

Не знаю, на что рассчитывал Брокк своим хоррором, но трибуны безмолвствовали. Несмотря на слезливую просьбу, они ему не сочувствовали, наоборот, многие зрители усмехались, а кто-то и вовсе свистел и кричал «не верю». Брокк, не обращая внимания на эти выкрики, продолжал взывать к милосердию, и — кто бы мог подумать! — милосердие не заставило себя ждать. Как и в прошлый раз над кулисами поднялась платформа, опустился трап и по ступеням медленно спустился раптор.