Я опустил Швара на мостовую и прислонил к стене, а сам повернулся навстречу ландскнехтам. Что за день сегодня? Только-только отвязался от кумовьёв, и на тебе наёмники.

— Уйди, — мотнул головой Руди. — Я только чуть-чуть потрогаю и пойду дальше. А ты хоть сожри его потом.

Я вздрогнул, предложение сожрать Швара показалось кощунственным, слишком свежа была в памяти гибель Кроля.

— Шли бы вы домой, господа рыцари, — сдерживаясь, чтобы не ударить ландскнехта перчаткой по губам, сказал я.

— Оппа! — повернулся Руди к напарнику. — Мы рыцари, понял? Мы, твою мать, грёбаные рыцари. Значит, что?

— Что?

— Значит, всякое быдло не имеет права стоять у меня на пути.

И он без замаха полоснул мечом от плеча. Я присел, лезвие просвистело над головой, едва не подправив мне причёску. Это уж слишком, но я по-прежнему старался сдерживаться. За спиной у этого ландскнехта маячили четыре сотни его товарищей, а у меня один орк, да и тот на ногах не стоит.

— Как он, а? — засмеялся второй. — Как он? Присел, нагнулся. Руди, ты пропил свою меткость? — и заскакал по мостовой. — Рубака Руди окосел! Рубака Руди окосел! Теперь ты не Рубака Руди, а Руди Косоглазый.

— Заткнись!

— Руди Косоглазый!

Удар кулака впечатал танцора в стену, и он беззвучно лёг возле Швара.

— Теперь ты! — взревел Руди, указывая на меня пальцем, и стеганул кошкодёром по диагонали.

Этот удар я уже ждал и отскочил в сторону. Гомон удивился, когда для поединка со Шваром я выбрал Бастарда, а вот кошкодёр Руди его бы порадовал. Он хоть и короче моего меча на ладонь, зато шириной не меньше четырёх пальцев, и запросто может проминать доспехи. Руди, несмотря на выпитое, махал им довольно прилично. Но именно махал. Где-то в свалке подобный стиль действительно может принести результат, но один на один, это всё равно что за зайцем с бревном бегать. Я легко уходил от ударов, и Руди это злило. Он махал всё яростней, а я даже не вынул меч. Он видел рукоять у меня над плечом, и то, что я не берусь за оружие, бесило его ещё больше.

— Дерись! — заорал Руди.

Он очень хотел меня убить, но угнаться за мной не мог. Движения его становились вялыми, наконец, он остановился и тяжело задышал. По лицу катился пот.

— Чего встал? — в меня вселился маленький гадливый бес. — Я только разогрелся. Давай ещё побегаем.

Руди показал кулак и, развернувшись, побрёл по улице прочь, бормоча под нос проклятья. Возле трактира он остановился, посмотрел на вывеску и вошёл внутрь.

Я помог Швару подняться. Второй ландскнехт лежал без движения, хорошо ему товарищ впечатал. Я потрогал живчик на шее — дёргается. Рука потянулась обшарить карманы, наверняка в них завалялось несколько монет, но совесть шепнула: не делай этого.

Поддерживая Швара под мышки, я повёл его вдоль окраины к реке. Надо было найти безопасное место и желательно под крышей. Район возле причалов как раз подойдёт — шумно, многолюдно, разнообразно. Не уверен, что охотники Архитектона осмелятся войти в город, но подстраховаться стоило. Орк на улицах примета броская, а кумовья в средствах не разборчивы, так что если не спрятаться, они нас быстро найдут.

Дома у реки не радовали глаз черепичными крышами и фахверковыми фасадами. По большей части это были глинобитные мазанки и дощатые лачуги, по типу тех, что мы видели в рыбацкой деревушке. Кругом висели сети, бельё на верёвках, бродили дети, собаки, воняло рыбой. Мощёные мостовые исчезли, а на дорогу прямо под ноги выплёскивали помои.

На обочине в позе индийского йога сидел оборванец.

— Слышь, убогий, — обратился я к нему, — где у вас переночевать можно? И пожрать бы тоже?

— Два медяка, — потребовал тот.

— Два медяка за переночевать или за информацию?

— Два медяка.

— Не спрашивай его ни о чём, — сказала женщина, стиравшая тут же бельё в жестяном корыте. — Он иных слов не знает. Сумасшедший.

Женщина расправила выстиранную рубаху, встряхнула и бросила в бельевую корзину.

— Иди к старухе Хемши.

Опять эта старуха всплыла. Она здесь местная благодетельница?

— А кто она такая?

— Старуха Хемши? — в голосе прозвучало удивление. — Знахарка. Если у кого беда, все к ней идут. И ты иди. Дом её в конце улицы стоит, увидишь.

Выбора, увы, не было: ни выбора, ни денег — ужасная ситуация. По дороге к нам привязалась стайка мальчишек. Они на перебой закричали, что за медную монетку проведут нас куда угодно, хоть в спальню барона Хмара, но быстро поняв, что на нас не заработаешь, убежали на поиски других клиентов.

Улица вильнула к реке, потом замахнулась на пригорок и замерла у городской свалки. Запах здесь стоял ещё более ядрёный, чем у причалов. Возле домика из необожжённого кирпича толпился народ. Я спросил, кто последний. Женщина в сером капоте сказала, что знахарка сама решает, кого принимать.

Я огляделся в поисках места, куда можно пристроить Швара, но все лавки были заняты, поэтому я положил орка на траву, а сам присел рядом, обхватив колени руками. Народ в очереди собрался разного достатка и статуса. В основном женщины с детьми и старики. Поодаль стояли три кареты с грумами на запятках, однако приехавшие господа сидели наравне со всем народом у входной двери, правда, на привезённых с собой стульчиках. На лицах застыли маски брезгливости, а одна фрау не убирала от носа флакон с нюхательной солью. Для неё собравшаяся компания была вне предела дозволенности, но, видимо, знахарка стоила того, чтоб потерпеть.

Вот мы все и терпели. Солнце постепенно съехало до земли и разукрасило горизонт красной красотой. За всё время никто не пожаловался на долгое ожидание и не отлучился со своего места. Несколько раз выходила тощая бабка в меховой жакетке поверх залатанной рубахи, и указывала на кого-нибудь из очереди. Я решил, что это служанка по типу медсестры в поликлинике, но женщина в капоте сказала, что это и есть старуха Хемши. Я покачал головой: какая она... неопрятная. В баню бы её. Впрочем, мне бы тоже не мешало помыться.

Когда крики и плеск воды с реки затихли, а воздух заполонил стрёкот цикад, в очередной раз вышла старуха Хемши и прошамкала беззубым ртом, что сегодня больше никого не примет. Разочарованный народ начал расходиться. Нам со Шваром идти было некуда, поэтому я дождался, когда лавочки освободятся, и перетащил орка на них. Когда стемнеет, схожу к причалу, стащу пару рыбин, пожарю на костерке, а то до утра мы с голодухи ноги протянем.

В дверях снова показалась бабка.

— Эй, венед, а ты шо рашшелша? Шкажано, никого не приму. Штупай.

Я не шелохнулся.

— Непонятливый што ли? Или глухой? Штупай, говорю.

— Куда мне идти? Если только на речку топиться, — пожал я плечами. — Помогите моему другу, бабушка. А я всё, что ни попросите, для вас сделаю.

Старуха закусила губу.

— Ну, жаходи коли так.

Я начал поднимать Швара. Орк совсем расклеился. Раньше он хоть как-то пытался помочь мне, напрягал мышцы, теперь только шептал что-то бессвязно. Старуха подошла, оттянула нижнее веко.

— Шовшем плохой. Шдохнет шкоро.

Тем не менее, она взяла его под руку с другой стороны, и вдвоём мы затащили Швара в дом. Внутри было темно и тесно. В очаге теплились угли, их рассеянный свет освещал топчан, стол, полки на стенах. Через комнату были протянуты верёвки, на которых висели пучки трав. В углу за очагом горели два жёлтых кошачьих глаза.

Мы положили Швара на топчан, старуха подошла к столу, зажгла свечу. Я огляделся. Убожество. В углах паутина, на полу пыль, мусор. У нищих в халупе и то чище.

Старуха присела на топчан возле Швара, осмотрела рану, потом потёрла ладони друг о друга, и между ними заискрились молнии. Малахитовые разряды защёлкали прерывисто, в комнате стало светлее, пахнуло свежестью. Старуха воздела голову к потолку, зашептала заклинания. Молнии ударили в Швара, он изогнулся дугой, захрипел. Я кинулся ему на помощь, но старуха кивком головы швырнула меня за очаг к кошке.

— Не шуйша под руку, балбеш!