На повестке дня стояли несколько вопросов: личность нового хозяина, перспектива жизни с ним, а также вероятность смерти старого. Демократический процесс начался с места в карьер и продолжился горячим спором. Из конца в конец гостиной гулял гомон оживленной дискуссии:

— А я говорю он не похож на Онегина! Говорит и двигается не так!

— И что? Яблочко от яблони далеко падает! Говорит он складно и пахнет от него приятно — и это самое главное!

— Ага-ага, вот как сюда снова пожалуют Горбатовы, сама им об этом расскажешь!

— Вы видели, какой кот за ним ходит! Видели у него геометрики вместо глаз?

Через десять минут в середину помещения вышла Мио и, осмотрев всех присутствующих решительным взглядом, хлопнула в ладоши.

Спор мигом затих.

— Итак! Голосуем! Кто за то, что Александр Владимирович жив?

Тут же под потолок взлетел лес рук. Рух оглянулась: не голосовали только Ги да Вен. Но вторая просто клевала носом.

— Окей… — протянула Мио, считая голоса. — Хорошо. Кто против того, что он жив?

Присутствующие тут же опустили руки и поглядели друг на друга. Повисло неловкое молчание.

— Ну же не стесняйтесь, девочки, — сказала Мио. — Здесь все свои!

Вдруг в воздух поднялась одна рука.

— Ты чего охренела, Ги⁈ — охнули со всех сторон. — Так про хозяина!

— Я реалистка, и вам советую быть такой же, — пожала плечами горничная. — Александра Владимировича нет слишком долго. Тут одно из двух — либо он действительно мертв, либо бросил нас!

Зал охнул:

— Предательница! Вон! Вон! Вон!

— Это я-то предательница⁈ — зашипела Ги. — Глупые! Тут логика простая: либо-либо. Я голосую за то, что Онегин умер в неравной схватке с ужасами Амерзонии, а вы мне — предательница! Лучше скажите, кто посмел воздержаться?

— А Илья Тимофеевич мне понравился… — вдруг раздался одинокий голос, и тени зашевелились в поисках еще одной «предательницы». — Он, когда отходил в туалет, вымыл руки… А еще извинился, когда чихнул…

Обсуждение плюсов и минусов Марлинского, а также возможности гибели такого мощного мага и замечательного человека как Онегин заполыхало с новой силой.

Через пятнадцать минут яростных баталий Мио снова объявила голосование:

— Кто за то, что Онегин жив?

Рук поднялось примерно половина.

— Кто за то, что мертв?

Руки поднялись не сразу, но на этот раз их было где-то штук пять. Даже Рух робко подняла свою кисть.

— Ты не голосуешь! — зашипели на нее, но Рух только выше вскинула руку.

Остальные засомневались и решили воздержаться. Затем девушки поспорили еще немного и снова проголосовали.

Потом еще немного… и еще немного. И снова проголосовали.

На этот раз в вопросе о возможности смерти Онегина голоса распределились пятьдесят на пятьдесят. Вдруг в тишине раздался заливистый храп.

— Кто-нибудь разбудите ее! — покачала головой Мио, и Рух растолкала Вен.

— А⁈ Что? — очухалась паучиха и, потирая полупрозрачные глаза, огляделась. — Вы уже разрешили ваш дурацкий спор, или уже можно идти спать?

— Почти, — сказала Ги, — Завтра тяжелый день и нам еще уборка предстоит, пока ХОЗЯИНА, — и она широко улыбнулась, — не будет…

— Твой голос решающий, Вен, — кивнула Мио. — Мертв Онегин, или жив?

— А? Ну… умер, конечно. Сколько лет-то прошло?

В зале ахнули. Что-то разбилось.

— Значит, большинство за «умер», — хмыкнула Мио. — Хорошо… Теперь второй вопрос. Признавать, или нет, новым хозяином Илью Марлинского. Голосуем! Нет, Вен не вздумай спать!

— Думаю, они так до утра проспорят, — вздохнула Метта и широко зевнула. — Давайте уж спать. Явно дело идет к тому, чтобы вас признали хозяином Таврино. Вон Рух как старается переубедить самых упорных.

— Согласен. Рух молодец. Отзывай Шпильку, и на боковую.

— Снова тренироваться! — захлопала в ладоши Метта, но потом наморщила лобик. — Или?..

— Давай сегодня просто поспим. Я думаю, мы заслужили.

— Оки! — кивнула Метта и прижалась ко мне. Снова стало тепло.

Через пару минут приоткрылась дверь, и порог переступила Шпилька. Устроившись у меня в ногах, она свернулась калачиком.

Я почти сразу провалился в сон, однако скоро моей ушей коснулись приглушенные голоса:

— Нет, он все же не похож на Онегина… Нос не тот, линия рта другая…

— Зато не храпит! Вы только послушайте. Не то что ты, Вен!

— А я то чего⁈

— Девочки вы чего тут забыли⁈ А ну кыш! Дайте хозяину поспать!

Машинист Василий Иванович Шемякин прослужил на «Урагане» с самого детства. Это ремесло ему передал еще отец, а ему его отец, а тому чуд-хранитель поезда. Правда, было это совсем на другом составе и в другие времена, да и враки, наверное, но не суть…

И за все эти годы ни Шемякин, ни механик Михалыч, ни помощник машиниста Ипполит — короче, никто из собравшихся в комнате отдыха персонала не встречал настолько вздорное и гадкое начальство как Степан Варфоломеевич Бездомный.

Служащие «Урагана» быстро придумали ему прозвище. Все чаще и чаще его называли просто Щипач.

И согласны с этим были не только они.

На столике вот уже второй час лежала коллективная жалоба, написанная бывшими пассажирами поезда, которых возглавляла некая Тамара Коршунова.

И была бы эта жалоба от простолюдинов ничтожным клочком бумажки, если бы среди подписантов не встретились фамилии пары аристократов: некой Александры Айвазовской и Камиллы Берггольц. Помимо жалоб на ужасные условия перевозки, в тексте сообщалось, что одна копия бумаги уже передана в жандармерию Шардинска, а другая послана в дирекцию ИЖД. Утром грозились прийти с проверкой.

Как же рассказать об этом Щипачу и не попасть под горячую руку? Служащие поезда думали уже час кряду. Вылетать с работы, будучи на другом континенте, не хотелось ни одному.

— Эх, а при прежнем начальстве «Ураган» был «Ураганом», — произнес Михалыч, подливая себе наливки. — Пусть комфортабельным, но все же антирезерваторским поездом, а не позолоченной каретой.

— И не говори! — ответил Шемякин, пробегая текст жалобы глазами уже раз в десятый. — Ладно бы одну знать везли, а вот, скажи мне, чем простолюдины провинились, что их набили как килек в банку? Да еще и выдоили все до последней копейки? А все Щипач, сволочь!

Им тоже было на что жаловаться. Помимо всего прочего, и штат охраны сократили и цены в вагоне-ресторане взвинтили вдвое. О жаловании можно было даже не заикаться — его просто урезали вполовину. А идея принуждать к обороне самих пассажиров до сих пор вызывала у машиниста легкую икоту…

Куда при этом шли все доходы, которые, как ты ни плюнь, выросли? Вопрос риторический. Щипач с каждым днем становился все толще и толще.

— Поговаривают, у этой мрази была идея отцеплять теплушку с простолюдинами в случае нападения чудов, — прошептал Михалыч, оглянувшись на закрытую дверь. — Мол, так поезд быстрее покинет опасный участок, а монстры отвлекутся на свежее мясо…

Помощник Ипполит закашлялся, и Михалыч принялся лупить его по спине.

— Ты с этим, Михалыч, помалкивай! — покачал пальцем Шемякин. — А то у него уши по всему поезду расставлены! Официанты в вагон-ресторане уже друг на друга доносы катают, чтобы Щипачу угодить! А проводники давно у него в шестерках ходят! Всех прежних же поувольнял, своих набрал!

— Да я-то чего? Я могила, сам знаешь!

Впрочем, отчего молчать? Им бы впору самим накатать такую же бумагу и сунуть под нос проверяльщикам. Однако страх остаться без работы да еще и с «волчьим билетом» останавливал их от поспешных действий. Все же у Бездомного имелись связи в столице.

Вдруг под потолком раздался грохот, и все трое подскочили. Затем дверца вентиляции открылась — там показались волосатые уши.

— Ага, вот и ты! — обрадовался Шемякин и помог Механику вылезти. — Мы-то думали, ты там с концами!

Усадив гремлина в специально приготовленное креслице, Шемякин сунул ему только что открытую банку сгущенки, в которой колом стояла деревянная ложка. Механик сразу принялся за дело.