— Не надо в город, — повторил он.

— Другой дороги всё равно нет. Мы должны попасть к одному злобному гному по имени Беззубый Целовальник…

— Есть дорога сквозь ущелье. Короткая. Завтра к вечеру доберёмся до жилища Беззубого Целовальника.

— Что ж ты сразу не сказал?

— Ты должен забрать лошадь. Иначе Эльза сделает из тебя мерина.

Да, я как-то забыл об этом. Эльза обожает свою кобылу, и вернуться без неё, значит, подвергнуться возможной кастрации. Я утрирую, конечно, но кто эту Эльзу знает? По мне, так она опаснее десятка сынов Снежных отрогов.

— Спасибо, что напомнил. Кстати, а раньше мы нигде не встречались? Уж очень мне твой взгляд знаком.

Утром я проснулся именно из-за того, что почувствовал его взгляд. Ощущение прикосновения вызвало страх. Точно такой я испытывал во время путешествия к фон Хорцу и когда мы с Матиасом дежурили в лагере караванщиков.

— Вот почему ты проснулся, — Ткач сморщился, резко выплёскивая из себя раздражение и снова возвращаясь в безмятежно-уверенный вид. — Ты лучше воин, чем я. Ты чувствовать врага, — он поднял верхнюю правую руку и показал два пальца. — Вот сколько раз я видел тебя. Один раз в болоте, один раз в ущелье.

— А в западине на Внутреннем тракте ты был?

— Нет.

Стало быть, зверь. Получается, его я тоже чувствую. Я чувствую всех, кто несёт для меня угрозу. Раньше я подобного за собой не замечал. Новое умение? Но вроде бы Игра об этом не сообщала.

Собравшаяся перед нами толпа всё сильнее проявляла недружелюбие. Из проулков выходили новые люди. Кто-то принёс с собой глефу. Над головами покачивался её зубчатый клинок. Здесь же я увидел Буша, значит, купец не уехал.

Возглавлял толпу Ловкий Умберто. Оружия у него не было, но взгляд явно предвещал войну.

— Ты зачем его привёл? — надвинулся на меня трактирщик. — И почему он с тобой?!

Толпа за его спиной загудела. Местное население Ткача не любило, и не стеснялось это демонстрировать. Видимо, он их чем-то сильно достал. Наиболее рьяные начали нас обходить, горожанин с глефой зашёл справа, нацелив клинок мне в бок.

Ситуация с каждой секундой становилась горячей. Ткач согнул ноги в коленях, растопырил руки. Вряд ли он собрался плести невод, времени не хватит, наверняка изобразит что-нибудь другое, и боюсь, это никому не понравится. Придётся обнажать Бастарда, и ещё неизвестно, против кого придётся его использовать. А Ткач мне нужен живой.

Во мне проснулся тот Соло, который не так давно резал нубов и вбивал колы в задницы. Резкий, действенный, жестокий — я по нему уже соскучился.

— А в чём проблема, трактирщик? Он тебе тоже за перчатки задолжал или ты до его бабушки домогался, а она тебя отшила, и ты ему теперь тупо мстить взялся?

Лучшая защита — нападение. Ловкий Умберто растерялся. Все слова, которые он хотел сказать, вылетели из головы, и он захлопал ресницами, как будто хотел улететь.

Хлопай ресницами и взлетай…

Но уж слишком он тяжёлый для таких слабых крылышек

— Какая бабушка? Ты чего несёшь, венед? — забубнил он.

— А ты думал, об этом не узнает никто? — продолжил наезжать я. — Или о том, как ты кобыл в конюшне брюхатишь, а потом на жеребца сваливаешь?

Народ начал потихоньку от трактирщика отваливать. Горожанин поднял глефу, облокотился о древко и заинтересованно прислушался.

Умберто закрутил головой.

— Да вы чего? Люди, вы кому верите? Он врёт! Он только сейчас это придумал. Вы же меня знаете.

Народ смотрел на него с подозрением. Оболгать легко, а вот оправдаться потом почти невозможно. Даже если люди очухаются, дескать, и то верно, не может трактирщик лошадь отыметь, да ещё чтоб жеребята пошли. Но мыслишка в голове будет биться: а вдруг может? И спустя таймов сто городские обыватели расскажут заезжему страннику за кружкой пива: а вот есть у нас трактирщик, так он с лошадьми того самого — и пойдут лошадей показывать, которые от того самого и произошли.

Глупость, конечно, но в ложь поверить легче, чем в правду, тем более в нелепую, и я был готов напридумывать ещё кучу небылиц, дабы обывателям было что рассказывать холодными вечерами. Но трактирщик вскинул руки в защитном жесте.

— Ладно, венед, нравится тебе этот синерожий, хоть женись на нём, только в городе не задерживайтесь.

Он посторонился и махнул людям, чтоб расступились, но я решил выкачать из ситуации всё, что можно. До жилища Беззубого нам минимум три дня топать, не мешало бы провизией затариться. И пивка на дорожку выпить.

— А что ты сразу на попятную? У меня за пазухой много секретов на твой счёт. Мне старуха Хемши такого про тебя наговорила, — я загадочно воздел глаза к небу.

Народ придвинулся ближе. Встреча нравилась людям всё больше и больше.

— Чего ты хочешь? — почти зашипел Умберто.

— Хороший вопрос, — кивнул я. — Пойдём в трактир, обсудим. В тёплой обстановке и при накрытом столе говорить проще.

Вести меня к себе Умберто не хотел, но отказать не осмелился.

В трактире я потребовал всего самого лучшего, кухонные девки едва успевали поворачиваться. На стол выставили свежее пиво в закрытых кувшинах. Чтобы пиво не грелось, кувшины поместили в особые ёмкости с кусочками льда. Для этого сынок трактирщика специально бегал в ледник. Рядом в мисках выложили жареную на вертеле курятину, солёную рыбу, обтекающие жиром свиные колбаски, вокруг холодные закуски в большом разнообразии. Всё настолько вкусно, что от одного вида слюнки потекли. Что не съем, то с собой возьму. Перед Ткачом поставили плошку сырого мяса. Выяснилось, что иной пищи он не потребляет.

Трактирщик сидел напротив, хмурился. В сторону Ткача старался не смотреть, впрочем, в его сторону никто не смотрел.

— Ты чё так на моего синего друга взъелся? — я намазал на хлеб толстым слоем масло, сверху положил филе селёдки и зелёного луку, надкусил — вкуснотища. Щёлкнул пальцами, служанка налила в кружку пива.

Умберто выглянул в окно. Возле крыльца толпились горожане. У некоторых по-прежнему были вилы.

— Чего взъелся, спрашиваешь? — он ткнул в окно. — А ты у людей спроси.

— Я у тебя спрашиваю. Мы тут для того и собрались, чтобы народ в свои дела не вмешивались. Или я не прав?

— Прав, прав, — Умберто несколько раз хлопнул кулаком по раскрытой ладони.

— Он ищет мою смерть, — разрывая зубами кусок мяса, сказал Ткач.

— За что?

— Низкорождённые приходили в долину, никто не вернулся. Остальных это не обрадовало.

Образный ответ. Нечто подобное я и ожидал услышать.

— А чего они от тебя хотели?

— Золото.

— Золото?

— Да какое там золото?! — всплеснул руками Умберто. — Чего он мелет?

— Вокруг озера золото, — пояснил Ткач. — Они копали земля, делали воду грязной. Баран уходил, рыба дохла, есть нечего. Я убил одних, другие убежали, затаили обиду.

Я посмотрел на Умберто.

— Что, целым городом с одним четвероруким пацаном справиться не смогли? А, ну да, я забыл, вы же только со спящими воевать способны.

Умберто закусил губу.

— Он маг. Как с ним справиться?

— Я же справился.

— Ты магоборец. Тебя старуха Хемши благословила. Я на сомневался, что ты его одолеешь.

— Вот почему ты мне дорогу к Снежным отрогам указал.

Умберто уныло кивнул.

— Я думал, ты его убьёшь. А ты его в город привёл.

— Не всё коту Масленица. Я бы его завалил, ты бы золотишко к рукам прибрал. Ловко придумано. Тебя за такие придумки ловкачом прозвали?

— Ловким.

— Хрен редьки не слаще. Знаешь, что я сам об этом думаю? Наказать тебя надо. И весь ваш гнилой городишко. Будете мне дань платить.

— Чего?

— Налог.

— За что?

— Да хотя бы за то, что придушить меня хотели.

— Это не мы хотели, это благородная донна. Она велела схватить вас и привести на площадь. А перчатки — тьфу на них. Донато дель Конте, жалкий пропойца, их просто забыл на стойке. Я уже потом стал говорить, что он оставил их в залог. Хотел продать, да кто-то спёр. И не жаль. Можешь себе их оставить.