Это всё походило на бред. Я знал Мефиса – студента философского факультета, приверженца собственной Звериной философии, раздражающего придурка в костюмах с иголочки и с карманными часами на цепочке. Кем он был на самом деле?

– В одиннадцать лет, когда я ещё жил у дяди Ричарда, Мефис был моим соседом. Сказал, что живёт от нас через пару домов. Когда я спрашивал его точный адрес, он всегда отвечал расплывчато, но я не придавал этому значения. Мефис убедил меня в том, что пёс Эдмунда болен бешенством. Мы с Мефисом… точнее, это был только я… – Марло наклонился к камере ближе и заговорил тише, будто до сих пор не хотел верить в то, что говорил: – Я отравил пса. Подложил крысиный яд в его миску с собачьим кормом. Он умирал долго и мучительно.

Я зажмурился, возможно надеясь, что, как только открою глаза, запись пропадёт и всё услышанное забудется. Но этого не случилось. Марло на экране замолчал. Похоже, признание давалось ему с трудом.

– Как ты уже понял… Мефиса на самом деле нет. Это всё только моя вина, – тихо проговорил он. Тут его взгляд обратился точно в объектив, и даже сквозь запись было видно: глаза его, красные от бессонных ночей, лихорадочно блестят. – Мефис мстит мне и хочет, чтобы я совершал ужасные поступки. Он надеется, что меня поймают и посадят в тюрьму.

Безумие какое-то. Он же сам себе противоречил. Если Мефиса не существовало, о ком тогда он говорил?

Тем временем Марло на записи вновь открыл ящик письменного стола и что-то достал. Теперь он держал фотографию: молодая пара улыбалась, мужчина в костюме держал на руках маленького мальчика, а женщина в белоснежном платье протягивала ему розовую сладкую вату.

– Мой отец, – Марло уточнил, – наш отец. Он был прокурором.

Я пригляделся к фотографии и увидел, что у мужчины из кармана свисала серебряная цепочка от карманных часов, совсем как у Мефиса в первую нашу встречу.

– Мама раньше работала учительницей в школе, преподавала рисование. Поэтому мне – или нам – нравится рисовать. Не знаю, может, в будущем я уже забросил, но сейчас это спасает меня от всяких плохих мыслей.

Да, мне нравилось рисовать карикатуры. Рисование иногда спасало от тревоги.

– Мама сильно болела. Иногда она была в порядке, а потом начинала слышать голоса. У неё была паранойя. Ей всё время казалось, что кто-то следит за нашей семьёй и хочет забрать у неё детей. Несколько раз в год она лежала в психиатрической больнице. – Марло неуверенно добавил: – Я думаю, что её болезнь передалась и мне.

В кадре появился нож для вскрытия писем.

– Узнаёшь его?

– Да, – ответил я, будто моя юная версия могла услышать.

– Это принадлежало маме. – Марло на экране заворожённо разглядывал нож. – Я долго не мог понять, почему он так важен для меня. Что в нём такого? У мамы было много других вещей. Мне пришлось связаться с маминым психиатром и посетить пенсильванскую больницу, в которой она часто лежала. Конечно, врачи не хотели со мной говорить… но Ирвин помог мне со связями и информацией.

Ирвин? Неужели мы с ним знакомы так долго?

– Мама была больна, – шумно выдохнул Марло на записи. Я чувствовал всем телом, как ему – мне – тяжело давались эти слова. – Она преследовала людей, верила, что они её семья, родственники, которые посмели её бросить. – В кадре появились помятые старые конверты. – Она писала письма бывшему губернатору Пенсильвании, требовала, чтобы он навещал её. Она также преследовала бывшего сенатора штата. Отцу пришлось несладко в те годы. Его карьера была под угрозой. Мама получила судебный запрет на приближение ко всем этим людям. Отец приложил все усилия, чтобы история не попала к журналистам.

Я остановил запись и отпил ещё немного из бутылки. Мама была не просто больна. Она была опасна, так же как опасен и я. Мы оба с ней заражены безумием.

– Конечно, маме никто не отвечал, – продолжил Марло. – Всё обострилось, когда она начала писать письма от лица несуществующих родственников самой себе.

Письма!

Теперь сцена отчётливо стояла у меня перед глазами. Я видел её так хорошо, что у меня мурашки пошли по коже.

Мама была в приподнятом настроении. Она насвистывала мелодию – ту самую, что пел Мефис в дороге, – и запечатывала десяток пухлых конвертов: аккуратно выводила имена и адреса, клеила марки. Её глаза сияли. Вся наша гостиная была заполнена конвертами разных цветов и размеров, дорогущей бумагой – не абы какой, а верже[102] итальянского производства, – и стопками почтовых марок всех видов.

«Марло, а что мамочке пришло?» – «Письма!» – детский звонкий голос раздался в голове. «Да, это письма от дяди Тома и дяди Пэта».

С этими словами она шла к двери с пачкой писем, открывала её на пару секунд, захлопывала, после чего радостно заявляла, что получила весточку от родни. Тут в её руках появлялся нож, и она с детским азартом вскрывала письма и зачитывала их вслух.

Я осушил бутылку до дна. Жалел, что под рукой не было как минимум ящика чего-то покрепче.

– Она многих преследовала. – Юный Марло говорил приглушённо. – Ей было неважно кто: мужчины или женщины, демократы или республиканцы, знаменитости или наши соседи. Она верила, что ведёт с ними активную переписку, но на самом деле писала сама себе. Иногда она с ними по переписке ругалась, рвала письма этим самым ножом и размахивала им, крича и угрожая своим вымышленным родственникам. Она распотрошила подушки в доме и порезала все семейные фотографии. Разорвала шторы и обои. При последнем срыве она так кричала, что потеряла голос и могла только хрипеть.

Чёрт! Ни сигарет, ни алкоголя под рукой. Мне хотелось одного – напиться и забыть всё, что я сейчас вспомнил.

– У неё была параноидальная шизофрения. Приём лекарств и терапия давали свои плоды, и на время она снова становилась нормальной. Но так продолжалось недолго. Рецидивы случались часто, и мама вновь попадала в больницу. Как-то она пролежала в стационаре год после того, как напала на прохожую в супермаркете с ножом. Мама решила, что это её двоюродная сестра, Луиза. – Марло на экране грустно улыбнулся. – У неё никогда не было двоюродной сестры с таким именем.

Его глаза увлажнились.

– Она любила этот нож. Всегда держала его в сумочке и везде брала с собой. Наверное, поэтому он мне так дорог.

Марло зажмурился, судорожно вытер глаза и продолжил:

– Это Мефис. – Пальцем он указал на мальчика на фотографии. – Здесь ему два года. Эту фотографию сделали, когда его забрали из детского дома. Мама никак не могла забеременеть из-за всех этих таблеток, но она очень хотела ребёнка. Отец согласился ради неё на усыновление. Не знаю, как им это позволили, учитывая её болезнь. Скорее всего, отец воспользовался связями, такие вещи очень сложно скрыть. Он верил, что с ребёнком ей будет лучше. Наверное, они были счастливы. – Марло грустно улыбнулся, рассматривая снимок. – На фотке кажется, что им очень весело втроём. Может, мне не стоило рождаться и всё портить.

Я тяжело сглотнул. Признаться честно, у меня и раньше возникали мысли, что без меня было бы лучше всем, но я гнал их прочь.

– Через четыре года появился я, родной сын, долгожданный ребёнок. Мефис стал моим сводным братом. У нас с ним была разница в шесть лет. Думаю, мы не были с ним близки. Когда я родился, всё внимание мамы переключилось на меня. Наверное, Мефис ревновал и очень злился. Я помню, как мы часто дрались. Думаю, он меня ненавидел.

Марло достал новые фотографии и приблизил к камере.

– Это фотографии с Хеллоуина. Здесь мне два года, а Мефису – восемь.

На снимке Мефис был одет в серого мультяшного волка в комбинезоне, а я – в пушистый овечий костюм.

Марло на экране показал ещё одну фотографию.