Я знал Тома несколько лет и считал себя его должником. Доверял ему: когда мог — делился информацией, и Том никогда меня не упрекал, если сделать этого не удавалось. В «Фалконе» он освещал самые разные темы, однако в основном интересовался делами парламента и внутренней — а с недавних пор и внешней — политики. Пользовался доверием как минимум нескольких членов парламента из разных партий, среди которых были и тори, и виги, рядовые парламентарии и члены кабинета, умудренные опытом и совсем молодые политики, еще не произнесшие ни единой публичной речи. В политике он разбирался, в отличие от меня. Мне все это представлялось чертовой неразберихой. Все эти партии, которые то делились, то снова объединялись — возьмите хоть вигов и сторонников Роберта Пиля, которые в итоге стали либеральной партией. Что ж, некоторые события способствуют созданию самых неожиданных союзов, говаривал Том.

Он обернулся со своей обычной, немного кривой улыбкой, и его глаза засветились.

— Корраван!

— Здравствуйте, Том. Как съездили в Берлин?

— Та еще поездочка! Горячо было, как в аду.

Я повесил пальто на крючок, затем протянул руку за его потрепанным плащом. Том подал его мне, не забыв вытащить из карманов блокнот и карандаш.

— Что вас привело в Уоппинг?

— Хотел за вас порадоваться, например. Я ведь говорил, что Винсент направит вас сюда, как только уволят Блэра.

— Умный вы человек, Том, — фыркнул я.

Мы уселись, и я внимательно его изучил. Том нередко надевал маску бесстрастия и выглядел в ней совершенно естественно, однако сегодня был обеспокоен и этого не скрывал.

— Так что случилось?

— Позволите? — мотнул он головой в сторону открытой двери.

Я кивнул, и Том, плотно прикрыв дверь, снова сел.

— До нас дошли сведения об участившихся случаях насилия в Уайтчепеле. Вообще это не совсем мой профиль, однако для парламента подобный всплеск может иметь далеко идущие последствия.

Я задумался. Уже три раза за последние три дня мне приходилось слышать о насилии в Уайтчепеле. Ни ма Дойл, ни Стайлз, ни Том не были склонны поднимать тревогу по пустякам; за всем этим что-то крылось. Не вдаваясь в изложенные Стайлзом подробности, я решил кое-что рассказать.

— Знаю, что на прошлой неделе там было два случая применения огнестрельного оружия. Ограблено несколько лавочек, в том числе и магазинчик Дойлов. Я расспрашивал ма, но она сказала только, что Чепел меняется. Там появились новые люди. Ярд выясняет, не могло ли произойти столкновений между новыми и прежними бандами. Сами чем-то располагаете?

— Наш источник сообщает, что причиной беспорядков могли быть ирландцы. — Том помедлил и снова заговорил: — Я имею в виду Маккейба и «Каменщиков мыса».

Ну да. Другое дело, что убивают как раз людей Маккейба… А он никогда не будет подбивать свою банду на излишнее насилие — зачем ему внимание полиции? Маккейбу есть что терять…

— По-моему, я вас не убедил, — заметил Том.

Я откинулся на спинку стула.

— Как по-вашему, Маккейб зачинщик или он лишь отбивается? С чего бы ему лезть на рожон?

— Не могу сказать, — мрачно ответил Том. — Шайка у него чертовски злобная и коварная. Они ведь всегда готовы нагнать страху, чтобы никто против них и слова не проронил.

— Да, согласен.

— У вас есть соображения, зачем это нужно Маккейбу? Вы с ним не знакомы? Может, понимаете ход его мыслей?

Вот завтра и пойму…

— Я ведь вырос в Уайтчепеле, не в Севен Дайлс. А «Каменщики» в Чепеле появились уже после моего побега, так что с Маккейбом мне сталкиваться не приходилось.

— Да я догадываюсь, что он держится подальше от полиции, — криво усмехнулся Том.

— Маккейб заправляет ломбардами и игровыми залами. Под ним ходят фальшивомонетчики. Обычно он держит ситуацию под контролем, и до тех пор, пока его действия не угрожают остальному Лондону, мы не вмешиваемся.

— Поэтому вы удивлены, что Маккейб может оказаться зачинщиком беспорядков, — закончил за меня Том.

Он прищурился. Похоже, обдумывает материал для будущей статьи.

— А при чем тут парламент? — поинтересовался я.

Ответил Том после долгого молчания:

— Только никому, договорились?

Я кивнул.

Он уперся локтями в колени и, наклонившись ко мне, понизил голос:

— В течение последних пяти месяцев группа парламентариев умеренного толка провела несколько тайных встреч. Они пытаются найти способ восстановления самоуправления Ирландии.

Я насмешливо хмыкнул. Восемьдесят с лишком лет назад, когда Актом об унии был распущен ирландский парламент, парламентарии начали перемещаться в Лондон, на новое место службы. Поскольку они составляли безусловное меньшинство, их чаяния в основном игнорировали; в результате мы получили десятилетия притеснений ирландского народа и бездушную политику Лондона. Идея реставрации самоуправления всплывала не раз: некоторые политики признавали, что наделение ирландских парламентариев правом распоряжаться делами своей республики снизит недовольство и уровень насилия в самой Англии. И все же большинство членов парламента считали моих соотечественников сбродом, которому нужна твердая рука, поэтому подобные предложения неизменно встречали бурное сопротивление. За десять последних лет Ирландское республиканское братство не раз прибегало к террору и угрозам, пытаясь заставить парламент восстановить автономию Ирландии. Достигли они обратного эффекта: насилие лишь укрепляло решимость британцев не допустить самоуправления республики.

— Это ничего не даст, — покачал головой я. Однако Том не разделял моего скепсиса. Смотрел он на меня искренне, серьезно и даже с надеждой.

— Я прекрасно знаю: многие думают, что это невозможно. — Он поднял руку. — Но на этот раз все иначе. Поговаривают, что в следующем году на пост премьера вернется Гладстон. Разумеется, при Дизраэли о самоуправлении Ирландии не могло быть и речи. Он ирландцев терпеть не может.

— Невзирая на то, что консерваторам свойственно посматривать на моих соотечественников с подозрением, не более?

— Ну да. Вот что он писал в своем письме в «Таймс». — Том воздел изуродованный указательный палец и заговорил напыщенным тоном: — «Ирландцы ненавидят наш порядок, нашу цивилизацию и развивающуюся промышленность, а также религию. Это дикая безрассудная раса, ленивая, неуверенная и суеверная. Никакой симпатии к английскому укладу жизни они не испытывают». — Том махнул рукой. — Дальше он продолжил в том же духе — прошелся по ирландской клановости и природной грубости.

— Неужели он написал это письмо, будучи премьер-министром? — недоверчиво спросил я.

— Нет, до того. Причем под псевдонимом.

— Господи…

— Дизраэли не из тех, кто склонен преуменьшать опасность, не так ли? — Том скорчил гримасу. — В парламенте немало политиков, которые не любят ирландцев…

— Зато любят деньги, которые приносят им ирландские фабрики и возделанные поля, — продолжил за него я.

— Именно, — признал репортер. — Кстати, наши промышленники содрогаются при упоминании о деятельности «Молли Магуайр»[11] в Соединенных Штатах.

Я знал об этом движении, которое зародилось в Ливерпуле в тридцатых годах нашего века, но никогда не слышал, чтобы оно переместилось за океан.

Видимо, Тому бросилось в глаза мое замешательство.

— Они перебрались в угольный бассейн Пенсильвании еще в пятидесятых. После обвала в двух шахтах создали профсоюз, сражающийся за лучшие условия труда и справедливую заработную плату. В прошлом году двадцать его участников вздернули за мятежи. — Он помолчал. — Англичане владеют десятками фабрик в Ирландии.

— Значит, самоуправление Ирландии повлечет за собой принятие законов о более высокой оплате труда и мерах безопасности…

— И это обойдется недешево, — поджал губы репортер.

— Выходит, члены парламента, владеющие фабриками и промышленными предприятиями, исключаются, — заметил я. — А также те парламентарии, которые просто ненавидят ирландцев. Кто же тогда вел тайные переговоры? Несколько не имеющих политического веса либералов?