— Бухло не поможет, заканчивай уже.
— Поможет, — ухмыльнулся я и снова присосался к бутылке. — Уже помогает.
— Я не об этом…
— Да мне насрать, — отмахнулся я. — Миллионы алкашей не могут ошибаться.
— Брак, послушай…
— Иди в очко, душнила.
— Ты хоть знаешь, сколько уже прошло?
— Недостаточно.
— Заканчивай или я свалю.
— Вот и вали.
— Ты же сдохнешь так!
— Может, я этого и добиваюсь.
— На тебя уже смотреть противно. Глянь, во что ты превратился!
— Тебе чё надо от меня⁈ — рявкнул я и зажмурился от вновь нахлынувшей головной боли. — Достал…
— Короче, Брак… Дело, конечно, твоё, — уже совершенно спокойным голосом добавил Стэп, — но завтра я ухожу. С тобой, или без тебя. Меня уже порядком достал твой заплыв. В натуре, хорош уже жалеть себя.
— Срать, — буркнул я и в очередной раз присосался к бутылке.
Приятель посмотрел на меня так, будто я — брошенная безногая собака. Но я себя таким не чувствовал, да и жалости к себе не испытывал. Напротив, я испытывал лишь ненависть и презрение. А ещё — боль. Странную, непривычную, но такую сильную, что просто не было сил её терпеть.
В тот день, когда мы вернулись с рейда и вошли в квартиру, я осознал, что надежды больше нет. Всё вокруг было перевёрнуто вверх дном, вещи валялись на полу, варварским образом вытряхнутые из рюкзаков и сумок. Навскидку невозможно было понять, что пропало. Однако при беглом осмотре ситуация быстро прояснилась. Забрали ноутбук и коробки с документами из-под кровати. При этом не тронули кофе, который так и стоял на журнальном столике у походной плиты. Не стали забирать и серебро, что само по себе очень странно. А значит, те, кто приходил, точно знали, что нужно искать. И ценности их не интересовали. Я даже не стал проверять разбросанные по полу вещи, догадываясь, что жёсткий диск там не найду.
Сугроб с парнями помог дотащить тяжёлый ящик с серебром и, поставив его у двери, быстро со мной попрощался. При этом они не забыли забрать свою долю и даже продемонстрировали её мне. Ровно двадцать килограммов в заводских слитках. На это я им лишь кивнул. А вскоре остался совершенно один.
Степа отвезли медсанчасть, и я понятия не имел, выживет ли он. Но хотел верить, что с ним будет полный порядок. Если уж мы в условиях отсутствия санитарных норм и инструментов смогли вытащить его с того света, то врачам это точно под силу. Извлекут пулю, дадут чёрное сердце и уже к вечеру отпустят.
И тут меня накрыло. Да так, что я не мог больше ни о чём думать, кроме грызущей изнутри боли. Она зарождалась где-то в животе и поднималась к горлу. Я даже не подозревал, что могу испытывать подобное. И единственное, что мне в тот момент пришло в голову, так это выудить бутылку коньяка, которую припрятал в тумбочке Стэп.
Первый глоток обжигающей лавой провалился в желудок, но почему-то легче не стало. Даже когда в голове зашумело и тело окончательно расслабилось. Тогда я опрокинул её в пасть и пил до тех пор, пока не начал давиться. А уже через пару минут забылся тяжёлым сном.
Проснувшись, я снова почувствовал эту тянущую боль в груди и повторил процедуру. Но коньяка не хватило, и я шлифанул его самогоном, остатки которого находились здесь же, в тумбочке. И снова вырубился. Затем явился Стэп, живой и здоровый. Он ничего не сказал, молча сходил за бухлом, и мы напились вместе. Пили в основном молча, лишь изредка обмениваясь ничего не значащими фразами. Вот только проспавшись, приятель отказался от продолжения банкета, а я — нет.
Разменяв один слиток на платёжные прутки, я закупился самогоном и продолжил заливаться им до беспамятства. Это был мое первый в жизни запой, настоящий, беспросветный. И самое страшное в нём то, что я не собирался его завершать. С каждым днём мне становилось всё хуже, голова походила на пустое жестяное ведро. И мне это нравилось. Всего по одной простой причине: я перестал думать о Полине и о том, что с ней произошло. Я мог бы прекратить свои страдания одним крохотным кусочком чёрного сердца. Но не хотел, потому что мне нравилось. Все мысли крутились только возле бухла, а его было — хоть упейся. Впрочем, именно этим я и занимался.
И вот наконец дошло до того, что Стэп не выдержал. Это тоже входило в мои планы. Пусть уезжает, так он хотя бы останется цел и невредим. Пусть забирает серебро и покупает свою чёртову баржу, или что он там себе успел присмотреть. Лишь бы подальше от меня.
А в самом деле интересно: сколько я уже в заплыве?
С трудом поднявшись с пола, на котором я вчера вырубился, так и не добравшись до кровати, я подошёл к окну и криво ухмыльнулся. Крепость утопала в снегу. Огромные кучи отвалов у стены, расчищенные дорожки… Люди, спешащие куда-то по своим делам, скрываются за сугробами практически до самого пояса.
Да и насрать.
Я снова присосался к горлышку, делая сразу три больших глотка. Поморщился и, зажав рот рукавом, приложил немало усилий, чтобы удержать внутри это вонючее пойло. Тяжёлый хмель ударил по заплывшими мозгам, и я едва не навернулся, вмиг утратив равновесие. А потому решил продолжить лёжа, тем более что идти никуда не собирался.
— Пожри хоть! — донеслось из соседней комнаты.
— Да, мам, — огрызнулся я и сделал ещё пару глотков.
Когда-то мне требовалось влить в себя едва ли не литр, чтобы провалиться в пьяный сон. Сейчас уже хватало и половины бутылки. Руки поднимались с большим трудом, и в конце концов я опять отключился.
Проснувшись, я первым делом склонился над ведром и выблевал в него какую-то мутную субстанцию. Голова совершенно не соображала. Я даже не сразу понял, где я и что происходит. В заплывших алкоголем мозгах пульсировала одна единственная мысль: мне нужно выпить. Вот только бухла под рукой не оказалось, а ноги напрочь отказывались держать тело. В груди защемило, да так сильно, что перекрыло дыхание, а в глазах померк свет.
«Вот и всё», — промелькнуло в голове, и я с грохотом опрокинул ведро, заливая пол тем, что только что из меня вышло. Боль становилась всё сильнее, а потом пришла спасительная темнота.
Но сдохнуть мне не дали. Не знаю, кто и зачем, но меня нашли и сунули в рот чёрное сердце. Очнулся я в лазарете, с капельницей в руке. Вокруг никого, но за дверью слышались приглушенные голоса. Надо признать, я был очень сильно удивлён, когда в палату вошёл Старый. Он не стал меня осуждать или читать нотации. Мы перекинулись парой незначительных фраз, и я снова остался в гордом одиночестве.
Моё состояние пришло в норму, а потому я избавился от катетера и некоторое время сидел на кровати, осматривая помещение. Все прошедшие дни смешались в один сплошной ком. Я не знал, сколько времени прошло. Как давно состоялся наш разговор со Стэпом. Осталось ли у меня серебро? И что вообще теперь со всем этим делать?
Странно, но пить я больше не хотел. От одной только мысли о самогоне внутри всё взбунтовалось. Вот только тянущая боль в душе никуда не исчезла, и теперь вместе с ней внутри зарождалось новое, давно позабытое чувство: злость. На себя, на выродков, на идиотский план, да на весь этот чёртов мир.
И я отправился сеять смерть.
Теперь меня ничего не держало. Не осталось друзей, чьими жизнями я рисковал, а за свою я не волновался. Тем более что мир вокруг сошёл с ума и погрузился в очередную волну хаоса. Крепости падали одна за другой. Выродки словно цунами сметали всё на своём пути, пробиваясь к безопасной территории.
И в этом кровавом месиве я чувствовал себя как рыба в воде. Я больше не охотился за сердцами, разве что по необходимости, когда требовалось докупить боеприпасы или пополнить собственный запас лекарства в виде сушёных кусочков. Всю свою злость я обрушил на выродков, уничтожая их целыми гнёздами.
Как вдруг всё резко прекратилось. Два года хаоса, боли, потерь и просто рек пролитой крови завершились за один день, словно кто-то невидимый вдруг дёрнул рубильник. Но то, что явилось следом, не укладывалось в моей голове.
За последующий год жизнь изменилась до неузнаваемости. Все понятия перевернули с ног на голову. Враги — те, кто жрал нас, превращал наших близких в себе подобных кровожадных тварей, — почему-то стали считаться друзьями. Когда я впервые встретил выродка за стенами крепости, решил, что у меня поехала крыша. Но то, что последовало за этим, окончательно выбило меня из колеи. В тот вечер я успел всего пару раз приложить тварь кастетом в рыло, когда на меня навалилась дружина. А затем меня заперли в камере и объяснили, что так больше делать нельзя, потому как изменённые отныне наши друзья и соседи. И хочется мне того или нет, но нам придётся жить с ними в мире и согласии.
