Три тела. Стол, залитый кровью. Коньяк, который так и не допили. И тишина.

Снаружи поселок спал. Ни одна собака не гавкнула. Ни одна дверь не скрипнула.

Я вылез последним, притворил раму, поправил замок — чтобы было закрыто, но не настолько, чтобы вызывать подозрения. Оглядываю дом. Спокойно, тихо. Скоро здесь будут местные, найдут тела. Но нам не важно.

На улице — ночь, свежо. В лесу поют сверчки.

Выходим за поселок. Все гладко — ни одной тревоги, ни одного крика. Часовые на постах? Нет их, сняли тихо.

Бес послал сигнал — короткий импульс в эфир, никто не засечет. Готово. Теперь через час лагерь освободят другие группы. Потом артиллерия накроет это место, уничтожит следы. Но это уже не наша забота.

Мы идем лесом. Дремучий, старый, елки до неба. Фонари не включаем — артефактные очки светятся зеленым, тени скачут. Хлоп пыхтит сзади, тащит рюкзак — взрывчатку не пригодилась, но пусть тащит, натренированный.

— Деспот, — шепчет Белка, — а говорили, что сложно будет.

— Не каркай, — отвечаю. — До точки эвакуации еще топать и топать.

Кикимор ушел в разведку, через пять минут доложил:

— Чисто, можно ускориться.

Ускорились.

Время — три утра. Лес шумит, где-то ухает филин. Вдалеке, со стороны поселка, не слышно ни выстрелов, ни криков. Значит, работа сделана чисто. Никто не проснулся, никто не поднял тревогу.

Я думаю о Грабовски. О его глазах перед смертью. Не жалею. Вообще. Такие твари не заслуживают жалости. Они убивали, пытали, продавали людей. Наша работа — ставить точку.

Через два часа вышли на поляну, где находился наш маяк. Бес активировал его, отправив сигнал о готовности. Через десять минут услышали знакомый шум маголета — не знаешь, что это он, примешь просто за порывы ветра.

— Ну, орлы, — сказал я. — Домой.

Мы загрузились, пристегнулись. Воняло потом, кровью — смыться не успели, так, по-быстрому обтерлись влажными салфетками. Хлопа все-таки вырвало — не выдержал тряски и запаха.

Я закрыл глаза. В голове промелькнуло: Пыжма, дом, нож, кровь. Потом — лес, тишина, покой.

Спать хотелось зверски. Но сначала надо доложить, сдать оружие, помыться.

А пока — летим домой.

Долетели нормально, сдались, помылись, я написал отчет — без этого никуда — и завалился спать. Ночь выдалась нервная, мозги надо было успокоить.

За следующие две недели нас дергали еще два раза. Один раз вытаскивали какую-то шишку, попавшую в засаду — пришлось действовать быстро, без особого плана. Как результат Оса и Питон словили пули в живот и ногу, а Ведьма поймала огненный шар. В итоге испорченная прическа и злющая на весь мир морда.

Ну, и второй — надо было захватить машину с документами. Тут отработали идеально. Устроили засаду, всех положили и по-тихому свалили.

По итогу я получил старшего лейтенанта — шишка оказалась очень важной, как и документы. Начальство оценило наши заслуги, предоставило нам целых два дня на отдых.

А после мы полетели через линию фронта в сторону Кракова — надо было взорвать поезд, везущий технику. Но не долетели — сбили нас прямо над нашими позициями. Ну как нашими — рота солдат под командованием капитана была в окружении и пока отбивалась и ждала подкрепления. А тут мы явились — жутко злые, все в грязи и ссадинах. Мне вообще повезло меньше всех, мой парашют был в хлам посечен осколками, поэтому пришлось прыгать так, поддерживая себя воздухом — чуть не надорвался, честное слово!

Оказавшись внизу, мы активировали щиты и рванули к нашим. Пилот маголета, увы, не выжил, а вот нам очень хотелось.

Прибыли — доложили по связи, отпуская мат, что задание провалилось, не успев начаться. Велели сидеть и ждать, пока появится окно, чтобы нас вывезти.

Суровый и отчаянно зевающий капитан Борисов махнул на нас рукой и сказал, чтобы делали что хотим, потому как сам командовать он нами не может, а ему любая поддержка магов сгодится. Особенно если учесть, что у него из оставшихся восьмидесяти человек магов было всего два и то уровнем не выше старшего ученика.

Делать было нечего — распределились по длинной линии, чтобы держать оборону. К каждому из нас прикрепили по солдатику прикрытия. И мне досталось это вот недоразумение, непонятно как выжившее, учитывая его абсолютное неумение воевать. Слабоумие и отвага — это как раз точно про него…

— Пригнись!

Я рывком утянул на дно окопа молодого солдата, что по неосторожности высунулся наружу.

Грохнул взрыв, и нас присыпало землей. В ответ я выпрямился и шарахнул по площади каменным вихрем. С той стороны раздались вопли боли и все разом затихло. На пару минут, не больше — пока не очухаются и не накроют нас из чего-то потяжелее.

Поэтому пришла пора брать ноги в руки и бежать по длинным переходам на другую позицию… А ночью устроим вылазку и вырежем всех их магов — нас, как говорится, этому учили…

— Как ты, сын? — папа позвонил в самый подходящий момент, когда наши позиции накрыла артиллерия — уже третий раз за сегодня. Но эфира до жопы — пока держу щиты. Бес, вон, типа штаб охраняет — там и раненые, и кухня еще. Важное, как по мне, место.

Тут надо сделать маленькое отступление по поводу звонка — наши штатные магофоны у нас отобрали — секретность и все такое. А мне лично, по настоянию папы, вручили особо секретную разработку, перед этим заставив подписать кучу документов о неразглашении. Жутких, я вам могу сказать. Чего только стоит пункт, что в случае риска попадания магофона к врагу его следовало уничтожить любым способом, вплоть до съедения. Да-да, вы не ослышались — его реально предлагалось сожрать, если иного варианта нет!

Так вот, в нем был всего один номер — отца. На иные номера звонить категорически запрещалось и ослушание жестко каралось.

Но мне одного номера показалось мало, поэтому я сохранил в нем еще и номер дяди. И после этого буквально через пять минут к нам ворвались особисты, лейтенанты — новенькие, наверное, — в количестве двух раскормленных морд. И попытались меня расстрелять. Ну, не прямо сразу, но оружие наставили, пальцы на курках, магия в глазах. Мол, следуй за нами, мы тебя не больно убьем за нарушение правил.

Мое отделение ненавязчиво перекрыло выход, Оса достала нож, Питон шокер — откуда у него он, понятия не имею. А Хлоп просто зажег руки пламенем.

Мужики разлупали, что они вошли не в ту дверь, но у них служба и абсолютное бесстрашие с уверенностью, что им все можно, даже то, что нельзя. Вот и разразились гневной речью, суть которой была в том, что если все не лягут мордами в пол, то их сочтут предателями.

Тогда я им вежливо объяснил, чей именно номер сохранил в телефоне, за что был назван вруном и поднят на смех.

Легкий кивок, и вот эти двое уже лежат на полу и что-то невразумительно мычат… Вроде бы о страшных карах, если их не отпустят. Ну а я, чтобы снять все сомнения, позвонил дяде, включив громкую связь.

— Ваше Величество…

Трубку он снял не сразу и, судя по голосу, был чем-то недоволен.

— Племянник? — узнал он меня. — Как у тебя дела, дорогой?

— Служу потихоньку. Вот с задания недавно вернулся. Документы какие-то принес.

— Я это знаю. Молодец. Награда не заставит себя ждать.

— А еще мне магофон выдали. Новый.

— Это я Феде сказал, чтобы он распорядился.

— Внес твой номер в него.

— Правильно сделал. Говорил же, звони в любое время.

— А тут особисты налетели, — наябедничал я. — Грозят расстрелять за то, что типа нельзя тебе звонить.

— Ты их не убил, я надеюсь?

— Нет, пока просто мордами в пол ткнули. Лежат себе смирно, слушают… Но кажется, одному из них поплохело.

— Дай-ка им трубку на минутку.

— Это вас, — со змеиной улыбкой я протянул одному из них магофон.

Оса ослабила хватку, чтобы тот мог подняться.

Гаджет он принял с такой опаской, будто ждал, что он его укусит. Потом представился, три раза сказал: «Так точно». Четыре раза: «Слушаюсь». И еще дважды: «Будет исполнено».