Я мог бы его добить. Просто подойти и придавить ногой. Или ударить еще раз. Но я не двигался. Я смотрел.

И тут он рванул ко мне. Последний рывок — уже без надежды, просто из злобы. Он схватил меня за штанину, дернул на себя. Я пошатнулся, упал на него, и мы покатились по песку — два окровавленных, изломанных тела. Он пытался меня ударить, но его руки уже не слушались — тыкались куда-то в грудь, в плечи, без силы. Я извернулся, оказался сверху. И инстинктивно, не думая, просто руками — сделал то, чему нас учили.

Я схватил его за голову. Левой рукой — за подбородок, правой — за макушку. И резко повернул.

Хруст был громкий. Слишком громкий.

Шея Арлекина согнулась под неестественным углом. Его тело дернулось в последний раз — и замерло. Глаза остались открытыми, рот — слегка приоткрыт. Он смотрел в небо, но уже ничего не видел.

Я сидел на нем, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха — от усталости. И от чего-то еще.

Я не хотел его убивать. Честно. Я хотел только покалечить — сломать руки, ребра, может, позвоночник, но чтоб жил. Чтоб помнил. Но он сам полез, сам схватил меня за горло, сам не отпускал. А когда кадык сломался — он все равно полез. И пришлось. Пришлось заканчивать, потому что если б не я — он бы меня добил. Наверняка добил бы.

Я встал. Ноги тряслись, перед глазами плыли красные круги. Начальник полигона подошел, посмотрел на тело, на меня. В глазах у него не было ни укора, ни одобрения — только усталость.

— Победа, — сказал он тихо.

Я кивнул. Отошел в сторону, сел на прям на землю. Ноги подкосились. Грудная клетка болела с каждым вдохом, голова гудела, во рту был привкус крови и песка.

Я посмотрел на Арлекина. Он лежал лицом вниз, раскинув руки, как большой сломанный жук. Кровь из носа уже не текла — сердце не качало. Вороны кружили в небе — ждали, когда я уйду.

Радости не было. Совсем.

Я выиграл. Доказал, что сильнее. Но вместо триумфа внутри зияла дыра — черная, холодная, как колодец без дна. Потому что я убил не врага. Я убил своего же — майора имперских войск, мага в ранге Старшего мастера, барона, пусть и мразь. Армия потеряла сильного воина. И еще мне предстояло объясняться с полковником Воробьевым.

А Воробьев не любил, когда его маги гибнут просто так.

Я вытер ладони о штаны, встал. Шагнул к выходу из полигона, потом обернулся. Посмотрел на тело, на следы борьбы на песке, на пятна крови, которые уже темнели на солнце.

— Прости, — сказал я тихо. Не ему — богу, может. Или самому себе.

Потом развернулся и пошел в сторону казарм, припадая на левую ногу, держась за сломанные ребра. За спиной оставалось всё — и бой, и ненависть, и Арлекин, который теперь никогда не встанет.

А впереди ждал полковник. И разговор, который будет тяжелее этой драки.

Подскочил лекарь — у нас был такой маг — редкость, — и стал меня лечить. Было больно — кости с хрустом вставали на свои места, отбитые органы начинали работать как надо. Запустилась своя регенерация. Высохший источник потянул в себя эфир. Полегчало. Посмотрел на своих, что стояли чуть в стороне — улыбнулся им и….

— Сдохни, сволочь!!!

Возле меня возник тяжелый гренадер в полном боевом обвесе. С его рук, выставленных вперед, сорвался белый диск плазмы и полетел вперед, грозя уничтожить все на своем пути.

Отталкиваю лекаря в одну сторону, а сам прыгаю в другую. От такой атаки никакие щиты не спасут, особенно когда их нет.

— Ты сдохнешь! Сдохнешь, ублюдок!!! Я отомщу за Арлекина!!!

Ему в бок прилетает большой валун, заставив его чуть пошатнуться. Но защита у гренадеров очень высокая — обычной атакой не пробить.

Я перекатываюсь, стараясь убраться подальше — магии нет, оружия тоже. Хорошо, хоть подлечили, иначе бы тут бы и кончился. А этот палит в меня, сам распаляясь все сильней — хорошо, что его отвлекают, и он явно бесится. А то бы давно грохнул.

Сверху упала антимагическая сеть — гренадер застыл, все системы отрубились. Выскакивает наружу и попадает под удар Белки — бьет в ответ. Лед сталкивается с огнем и шипит, исходя паром. На него наваливаются еще бойцы, пытаются скрутить.

Тот изворачивается и орет. Дотягивается до тревожного артефакта на груди и активирует его. Но дальше его хватают уже серьезно — военный патруль, сильные маги.

— Наших бьют!!! — слышится вопль, и вот уже к веселью присоединяются его друзья.

Замелькали кулаки, ор поднялся до небес. Их человек тридцать — нас… было десять, быстро стало двадцать, потом сорок. Стали подтягиваться наши спецназовцы из других отрядов, к ним присоединились егеря. Но на помощь гренадерам пришли инженеры — у них тоже есть разведка и служат там совсем не дохляки. Через пять минут вся территория полигона превратилась в поле боя.

Не знаю, как я оказался в центре всего этого, но думать об этом буду потом. А пока я щедро раздавал удары направо и налево. Спину мне привычно прикрывала Белка — эта вообще лютая и даже не сдерживала удары.

Чуть сбоку дрались девчонки — я краем глаза следил за ними. Неплохо, что могу сказать — чему-то их, да научили. Вау эффекта нет, но очень даже достойно. Помощь им не требовалась, и я продолжил бить всех, кто не мы, попутно прикидывая, что когда все закончится, нам будет очень плохо. Воробьев будет в такой ярости, что ни в сказке сказать, ни автору написать. Поэтому надо валить.

Дав Белке сигнал, я показал на девчонок, и мы стали смещаться. Выцепив их, ускорились и, выбравшись из толпы, рванули к казармам.

Кто-то скажет — бросили своих боевых товарищей. Но нет. Народ просто выпускал пар — обычный мордобой, за который максимум отделаются никому не интересной записью в личное дело. А вот меня, как зачинщика, если бы там повязали, точно бы расстреляли. А так — пойди докажи, что я вообще там был. После дуэли подлечился, пережил атаку и ушел к себе — у меня ребра болят и голова, и вообще температура 37,2 — критичная для любого мужчины. Так что лежу — страдаю и знать не знаю, что там за дверями казармы происходит. А эти все за мной ухаживают. Потому как не могут бросить своего командира в беде.

Так себе отмазка, конечно, но трибунала поможет избежать. Мне, вон, еще с вырубленным полуполковником разбираться — сейчас он лежит, затолканный под койку, и слюни пускает. Ничего, сон полезен. Надо же мне будет потом на ком-то отыграться, когда меня жестко поимеет Воробьев.

Ну вот, кажется, накаркал — сначала послышались выстрелы, потом мат, перекрывший шум, а потом дверь в казарму слетела с петель от удара и в них показалась моя смерть. Крайне недовольная тем, что я жив.

Но прорвемся. Тем более, вряд ли меня будут убивать прямо сейчас. Скорей, пока только калечить.

— Не вмешиваться, — шепнул я напрягшимся девчонкам и встал с койки.

Кажется, этот день никогда не кончится…

— Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой!!! — завывал я, сидя на нарах. — Начальник, когда обед? Голодом меня морить вздумали⁈

— Обед по расписанию, — донеслось из-за двери. — И не буянь, Деспот. А то не посмотрю, какой ты там «Витязь», зайду и морду набью!

— Это ты такой смелый, потому что думаешь, тебя от меня дверь защищает. Но когда она откроется, преграды больше не будет.

— Вот когда откроется, тогда и поговорим. А пока заткнись и не зли меня. А то вместо обеда получишь плетей.

— Ну и ладно. Не сильно-то и хотелось, — буркнул я, начав отжиматься.

А чего? Делать-то больше нечего. И вообще, хорошо то, что хорошо кончается.

Помню, ворвался к нам в казарму Воробей — злющий, что твоя теща. И только устав ему не дал меня сразу расстрелять. Да бумажка, подписанная мной и Арлекином еще до дуэли. Но наказать-то кого-то надо, а то ж от злости лопнет.

Так что в отношении меня он ограничился ударом по морде и карцером на три дня — сегодня третий, если что. За то, что произошла массовая драка, и я в ней неявный — с его точки зрения — зачинщик.