‐ Мезенцев.

‐ Тут.

‐ Три. Расписывайся вот здесь одной подписью за все три, я графу под каждое разлиновывать не буду.

Аркаше пришло из Сормова от матери и от кого-то из цеха, и он полез читать тут же, в сенях у притолоки, где посветлее. Косых получил два и держал их, пока не вышел со своим одним Ремизов, и только тогда они отошли к крыльцу вдвоём. Кузьмину было одно, из Барнаула.

Петру дали четыре. Он взял их и стал раскладывать на ладони по числам на штемпелях. На двух они смазались, и он поворачивал их к лампе, пытаясь рассмотреть.

‐ Афанасьич, ты читай, а не сортируй, — Мезенцев уже расписался и стоял над ним.

‐ Не могу, — он не обернулся. — Я так с сорок второго. Если не по порядку, у меня в голове всё смешается.

Гаврилову не было ничего, и в прошлый раз, ещё под Наревом, тоже не было. Он это выслушал молча и ушёл во двор помогать кому-то с чехлами.

Ковригин проводил его глазами и, когда сени опустели, сказал мне, что запрос на семью уходил в Бугуруслан ещё в августе и ответа нет, а второй он писать пока не станет, потому что там таких запросов миллионы. Потом взял чистый лист и стал переписывать на него что-то из своей тетради, шевеля губами.

Мне было три, все из Рязани с одинаковым началом. Я вышел с ними на крыльцо. Дождь перестал, и над полем висела серая муть.

В первом письме мать писала, что картошку выкопали ещё в сентябре, уродилась мелкая, но много, и она набрала девять мешков. Забор со стороны улицы завалился после дождей и его подпёрли жердью, а как чинить, она не знает. Соседкина коза второй год лезет к ней через прясло и что она эту козу когда-нибудь всё-таки саданет палкой. Про отца было в конце: пошёл сторожем при складе, ночь через две, и жалуется на сердце, а к врачу не идёт, потому что там очередь, и он уверен, что ничего путного не скажут.

Во втором и третьем было почти то же самое, только коза уже пролезла и объела что-то у забора. И в каждом, в конце: пиши, Коленька, сердце не на месте.

Три года я отвечал на это одинаково. Воюю, не болею, кормят как надо, начальство не в обиде, немца бьём. Восемь строчек, и укладывался я в них на автомате, потому что писать было нечего и некому: женщина за тысячу вёрст ждала своего сына, а его не было на свете с августа сорок второго.

В тот вечер я взял у Ковригина три листа сразу.

‐ Три? — он аж вздернул брови.

‐ Три.

‐ Бери четыре, — он подвинул стопку. — Чтоб потом еще не просить.

Я сел в комнате при коптилке, когда все улеглись, подложил под лист планшет и написал первую строчку: здравствуй, мама. Дальше пошло не сразу, первые полчаса я испортил два начала и оба смял. Потом отпустило, и я стал писать про то, что было прямо тут, вокруг.

Рассказал, что стоим на хуторе, дом каменный снизу и деревянный сверху, а крыша черепичная красная, и соломы тут нет совсем, первую неделю не могли сообразить, на чём спать. Про печь, у которой один бок в кафеле, а лежанки нет. Про колодец за сараем, где вода стоит высоко, а бадья схвачена двумя обручами вместо трёх и всё равно держится. С этого места меня понесло, и казалось, что готов строчить до утра.

Написал про Кондрата, которому под сорок, и что он за всю жизнь не научился плавать и не собирается. Зато перебирает мне свечи по одной на просвет, а все неполадки объясняет одним словом «завод». Расписал сцену со Спиридонычем и тем самым «склепом». И что у нас есть собственный пес Рыжий, у которого перебита задняя лапа, а плавает он лучше всех в полку.

Про Петра написал отдельно полстраницы. Что есть у меня тут человек из-под Воронежа с Придачи, на полголовы выше меня, обожжённый с сорок второго года, и что он невесте пишет каждый вечер и рисует ей на полях всё, что видел за день. Что после войны собирается ставить пятистенок с крыльцом на юг и уже знает, где будет груша.

Про войну не написал почти ничего: летаю, машина хорошая, механик у меня золото.

Потом я осмелился задавать вопросы. Как там погреб под картошку, не отсыревает ли, хватает ли дров на зиму, во что она обувается в грязь.

Одну строчку написал и вычеркнул. Про деньги, которые идут ей с сорок третьего за каждого сбитого и о которых я за все годы ни разу не спросил. Вычеркнул так, что не прочитать, а лист переписывать не стал. Про отца дописал уже под конец отдельной строкой: пусть все же сходит к врачу, а очередь отстоит, ничего с ним от этой очереди не сделается.

Коптилка затухала, я подкручивал фитиль. За стеной кто-то встал, прошёл в сени и вернулся, а Пахомыч во сне разговаривал с кем-то насчёт замка.

Вышло четыре страницы с обеих сторон и я их дважды перечитал. Что со мной в этот вечер случилось, я так и не понял. Осознанного решения не было, повода тоже. Просто в какую-то минуту стало ясно, что кроме этой семьи у меня здесь никого нет, а у них нет никого, кроме меня.

Сложил, надписал. Ложась, посмотрел на часы: половина четвёртого. Через час кому-то топить печь, и по списку выходило, что Ярцеву.

Утром я отдал письмо Ковригину. Он взял его, взвесил на ладони, посмотрел на толщину и на меня.

‐ Тяжёлое.

‐ Ну.

‐ Дойдёт. — Он положил его в стопку, которая уходила. — Адрес перепиши крупнее и не заклеивай. Через цензора всё равно пойдёт развёрнутым.

Мороз нагрянул в ночь на третье. К утру грязь у капониров стояла твёрдая, каблук на ней следа не оставлял, а колея, накатанная за ноябрь, застыла гребнями в две ладони, и полуторка проезжала по ней, гремя пустыми бидонами. Шофёр в конце концов свернул на целину вдоль обочины.

Заболотный вышел на полосу в седьмом часу с фонарём, прощупал её палкой до середины и вернулся за лошадью. Меринка Спиридоныч дал до обеда и с условием, что вернут не загнанного. До обеда меринок и таскал волокушу из двух брёвен, связанных проволокой, а следом шли пятеро с лопатами и сбивали то, что осталось. К полудню полоса стала ровной, и по ней можно было идти, не глядя под ноги.

Сухо. За одно это декабрю можно было простить всё остальное. Вода в бочке у крыльца схватилась за ночь коркой льда в палец толщиной. Портянки, которые с ноября развешивали на ночь у плиты и снимали утром почти такими же сырыми, теперь просыхали, если успеть занять место. Землянки у стоянок перестало подтапливать снизу, и связисты, ходившие две недели по доскам, разобрали их и подбили ими нары, у которых с осени разъезжались настилы.

Летали в ту неделю мало. Небо стояло закрытое на восемь баллов с нижней кромкой на тысяче с небольшим, немец над плацдармом показывался редко. Кондрат вторые сутки лазил у меня по клапанам, ставил зазор щупом на каждом, и к нижним подбирался лёжа на спине. У соседнего капонира промывали фильтры в бензине, Клава разобрала обе пушки и набивала ленты заново, остальные обкладывали землянки дёрном, таскали воду из колодца.

Грузовик нашёл Пахомыч. Ходил за деревню смотреть, нет ли где целого кирпича на трубу, и вернулся с известием, что в яме за кирпичным сараем стоит немецкая машина и стоит, похоже, давно.

Смотреть пошли вчетвером. Тяжёлый «Бюссинг» тонны на четыре с половиной, и кузов у него не бортовой, а закрытый: дощатый фургон с одностворчатой дверью сзади. Левая половина кабины разбита, стекла нет, крыло смято внутрь. Радиатор пробит осколком в двух местах, скатов на задней оси нет, сняли их до нас и, судя по срезанным шпилькам, торопились. Мотор стоял на месте и даже под брезентом, притянутым проволокой к раме.

Тянули полуторкой, а под задние колёса подкладывали жерди, и всё равно вытаскивали больше двух часов. Яма была глинистая, за осень её залило, потом прихватило морозом, и лёд под скатами ломался пластами, а машина каждый раз садилась обратно. Спор из-за неё начался тем же вечером и тянулся потом неделю.

‐ Машину нашёл я, — Пахомыч держался за борт рукой, как за своё. — Значит, я её и веду.

‐ Ты механик, — Заболотный смотрел не на него, а на раму. — Вся техника полка идёт через меня. Ты мне её сдашь, я поставлю её в мастерские, и там решим, что на ней живое.