Я сидел с краю у стены, держал кружку и считал про себя. Выходило четыре месяца с небольшим. Потом полез за котелком, пока Спиридоныч не унёс второй котёл на кухню.

Календарь свой Лапшин снял в первом часу. Новый Ковригин разграфил заранее на весь сорок пятый, клетки нарезал широкие и держал его у себя при папках, чтобы не помялся. Лапшин повесил его на прежний гвоздь, с которого в ноябре сняли хомут, отошёл на два шага, посмотрел и спросил, до чего теперь считать.

Двенадцатого с рассвета все вокруг затянуло туманом. От крыльца было не видно сарая. За ночь немного подтаяло, к утру потянуло ветерком с юго-запада, и вся эта сырость подпортила нам полосу. Заболотный прошёл ее до середины, вернулся и объявил, что верх раскис на два пальца, низ плотный, так что летать сегодня стоит, только если очень понадобится.

К счастью, не пришлось. Полк сидел в готовности с восьми, к одиннадцати её сняли, и все разбрелись по землянкам. В лётной комнате Мезенцев с Аркашей доигрывали вчерашнее домино, Лапшин менял в планшете лопнувший на морозе целлулоид: вырезал новый по контуру старого, прокалывал шилом дырки по кромке и вшивал вощёной ниткой. Дорохов подошёл ко мне и спросил, можно ли ему сходить к оружейникам посмотреть, как набивают ленты. Я ответил, что можно.

Батя уехал в дивизию затемно и вернулся во втором часу. Из полуторки вылез молча и прошёл к КП, а через полчаса туда потянулись телефонисты с катушкой, хотя связь работала и накануне. Ковригин дважды заходил в штабную землянку с папкой и оба раза выходил с ней же. Шофёр из БАО, привёзший бочки, оказался разговорчивее начальства.

‐ Южнее с рассвета молотит, — он стоял у подножки и грел руки о капот. — Где именно, не скажу. Наши там пошли, это точно, у нас в батальоне с ночи всё на колёсах.

Январь я ждал с осени, знал, что именно в это время пойдет движение, хотя детали и вылетели из головы. В какой-то степени вот этот шофер был осведомлен лучше меня, так что я ловил каждое слово.

Молотить, впрочем, могло что угодно. За осень я насмотрелся, как из большой подготовки выходит частная операция на два дня и как из тихого места без предупреждения вырастает наступление на четыре фронта. Ковригин вывесил у кухни сводку, в которой про юг не было ни слова, и Лапшин, зачеркнув двенадцатую клетку, спросил, почему в сводках всегда пишут про позавчерашнее.

‐ Оттого, что вчерашнее ещё подсчитывают, — Ковригин забрал у него карандаш и вернул на место.

К вечеру через деревню пошли машины. Они тянулись на запад к переправам с потушенными фарами, и шум не прекращался до утра. Я выходил во двор в третьем часу, постоял и вернулся: на дороге было темно, но и на слух понятно, что тяжелой техники там немало.

«Бюссинг» наш в эту ночь тоже работал: Ковригин отправил его в БАО за боеприпасами, и Пахомыч сделал два рейса. Тринадцатого нас собрали в девять у КП. Ночью подморозило, низкая облачность поднялась до двухсот, и от этого всем стало легче, хотя работы это пока не прибавило. Батя развернул карту на ящике и придавил её планшетом.

‐ Завтра работаем с рассвета. Полк ходит сменами по эскадрилье, смена сорок минут, зона от Магнушева до вот этого леса. Прикрываем войска в полосе прорыва и делаем всё, что попросит станция.

Он положил на лес палец, потом выпрямился и договорил то, ради чего собрал нас.

‐ Артиллерия начнёт в половине девятого и будет работать двадцать пять минут. До девяти в воздухе никого. Ни одного. Кто в это время окажется над рекой, оттуда не вернётся, и виноват будет сам.

‐ А если погода не даст? — спросил Опарин.

‐ Не даст с утра, будем сидеть в готовности и ждать просвета, — сказал Батя и свернул карту. — Даст на полчаса, пойдём парами под кромку. Решать буду по докладу разведчика погоды.

Готовились до темноты. Клава со своими набила ленты на два боекомплекта вперёд и сложила снаряжённые ящики в капонирах под бруствером отдельно от пустых и каждому механику показала пальцем, где чьё. Заболотный обошёл машины дважды, во второй раз уже с фонарём, останавливаясь у каждой и заглядывая в лючки, будто за час там могло что-то измениться.

Кондрат перебрал мне все свечи, хотя уже делал это четыре дня назад. На вопрос, зачем, ответил, что завтра ему будет некогда, и добавил, что с завода они идут одинаковые только по бумаге. Потом залил бак под самую горловину, вытер руки о ветошь и пошёл к Пахомычу выпрашивать вторую лампу для подогрева.

Пётр в этот вечер исписал Маше две страницы и на полях, как всегда, нарисовал, что видел за день: сарай с проломленной крышей, полуторку и хвост машины, торчащий из капонира. Лапшин чистил пистолет, из которого ему стрелять пока не приходилось, а Аркаша ходил и выяснял, положено ли завтра усиленное питание, и выяснил, что не положено.

Ночь была шумная. Артиллерия за рекой пристреливалась одиночными с большими паузами, и в доме от каждого выстрела чуть звякала посуда на плите. Спал я плохо, а под утро отрубился и не слышал, как поднялись технари.

Артподготовка началась в половине девятого по-нашему, а по здешнему времени это было полседьмого, до рассвета оставалось часа три. Сначала над западным краем неба поднялось и задрожало зарево, будто там открыли печь. Звук дошёл примерно через минуту и на отдельные выстрелы уже не распадался: он гудел ровно, как поезд, конца которому не видно.

В доме стекло в раме мелко дребезжало и кружки на плите позвякивали. В сарае забились куры, а Рыжий ушёл под нары в землянке оружейников и не вылезал до полудня. Мы стояли у капониров и слушали. Двадцать пять минут растянулись по ощущениям на несколько часов, а когда всё кончилось, тишина казалась оглушительной. Она значила, что артиллерия перенесла огонь в глубину, а на плацдарме в эту минуту поднялась из траншей пехота, и пошли танки, которые с декабря стояли по оврагам под сетями.

‐ Ну и началось, — Пётр смотрел на запад и защёлкал костяшками. — Теперь до самого конца.

Дальше два часа ничего не происходило. Лётчики сидели по кабинам, технари грели моторы через каждые сорок минут, чтобы масло не густело, а на КП телефон молчал. Дорохов трижды подходил спрашивать, будет ли работа, и трижды уходил ни с чем.

Полк подняли в одиннадцатом часу, и только одну пару: на разведку погоды пошли мы с Артёмом. Кромка лежала на ста двадцати метрах, местами ниже, и вся эта муть тянулась сплошным одеялом до самого горизонта. Шли под ней вдоль дороги. Видимость я считал по времени: от момента, когда замечал деревню, до самой деревни выходило секунд двенадцать, а шёл я четыреста пятьдесят, значит, километра полтора, не больше.

Над рекой стало хуже. От воды поднимался пар, он путался в ивняке, и я пошел вдоль русла, поглядывая вниз и влево, где в этой каше плавали жёлтые вспышки: это били по глубине наши батареи с плацдарма. В тумане их дульное пламя расплывалось мутными пятнами. У переправ было пусто: ни очереди, ни машин, всё, что надо было переправить на тот берег, перевезли до рассвета.

На передней кромке крыла стал нарастать лёд. Сначала он был еле заметен, потом образовался валик толщиной в палец, машина начала тяжелеть.

‐ Второй, ухожу от кромки вниз. Внизу провода, ориентируйся по столбам.

‐ Понял.

Артём сверх этого дважды нажал кнопку, и мне почему-то стало легче. Мокрая муть держалась у самого облака, а внизу над полем воздух был суше: лёд перестал нарастать и через минуту слетел с кромки. Мы прошли до леса, за которым по карте стояла немецкая вторая позиция, и не увидели там ничего, кроме дыма: он лежал в низинах пластами и не поднимался. Один раз под нами мелькнула дорога с брошенной повозкой поперёк.

Доложил я все, что приметил: кромка сто двадцать, местами восемьдесят, видимость полтора, над целью дым до земли, обледенение слабое, работать можно под кромкой и только парами. Батя выслушал молча и переспросил про лёд.

‐ Слабое. За двадцать минут набрал в палец и потерял, когда снизился.