‐ Значит, лёд, — он повернулся к Заболотному. — Смотреть машины после каждого вылета. Все.

После этого полк не поднимали ещё час. Стоять у капонира, когда в двадцати километрах отсюда началось то, чего ждали с осени, и не иметь возможности туда попасть, оказалось хуже любой работы. Я дважды сходил на КП без особой нужды и во второй раз получил от Бати совет не мешать.

В двенадцатом часу с КП передали задачу от станции. Пехота прошла первую позицию и ушла вперёд. Телефон за наступающими не поспевал, посыльные шли по снегу и грязи, доклады с двух флангов расходились на четыре километра. Надо было пройти вдоль полосы прорыва и доложить, докуда дошли свои.

Пошли четвёркой. Машину Ремизова Заболотный с ночи не выпускал, мотор не добирал оборотов на опробовании, и ведомым к Косых я поставил Бурцева. Двадцать лет, в полку с ноября. За декабрь три вылета с полковой группой, в последнем ему перебили антенну, а он этого не заметил.

‐ Держись за ним и смотри только на него, — сказал я ему у крыла.

‐ А если потеряю?

‐ Тогда иди на восток до реки и от нее домой. Висла подо льдом и в косах, ты её ни с чем не спутаешь.

Шли на ста пятидесяти под самой облачностью, и земля бежала так близко, что я успевал рассмотреть все в деталях. Воронки в снегу, наполовину занесённые снегом за утро. Разбитая повозка поперёк дороги и объезд вокруг неё в две колеи. Немецкая пушка с задранным стволом и раскиданными ящиками. Через поле на запад тянулись цепочки следов.

Первую колонну я нашёл в шести километрах за передним краем. Она шла по дороге на запад, растянувшись километра на два, и понять сверху, чья она, было сложно. Я сбросил газ, довернул и прошёл над ней метрах на пятидесяти. С танков мне махали руками, а на башне переднего лежало свёрнутое красное полотнище, которое уже разворачивали, пока я выруливал на второй заход. Люди были в наших маскхалатах.

‐ «Липа», в вашем квадрате свои, идут на запад по дороге. Голова у развилки с часовней.

‐ Понял, «Кама». Смотрите дальше.

За колонной начиналась деревня с выгоревшей серединой, где ещё стоял дым. Немецкие повозки в кювете, брошенные вместе с лошадьми. Дальше у самого леса четыре орудия стояли развёрнутыми на восток, и вокруг них никого не было.

За развилкой дорога уходила в лощину, там нашлась зенитка. Она открыла огонь с полутора километров, и снизу навстречу вылетели четыре нитки трассеров, сходившиеся впереди по курсу. Тянулись они справа с упреждением короткими порциями по десятку снарядов. По частоте я понял, что эта четырёхствольная.

‐ Вправо, вниз! Прижались!

Мы нырнули под её огнем к самой земле и разошлись за перелеском, потеряв на этом полминуты и уйдя километра на три в сторону. Троих я собрал сразу. Четвёртого не было.

‐ Шестой, где ведомый?

‐ Ведомый, — повторил Косых. — Не вижу. Ищу.

В такой каше потерять человека проще простого. Отвернул на секунду раньше, ушёл на десять градусов в сторону, и всё: вокруг серость, под тобой сплошной снег, а ориентиров, кроме дороги, нет. Косых развернулся и пошёл назад по своему следу, я держал круг над перелеском, слушал эфир и считал, сколько горючего у него оставалось.

Бурцев нашелся через четыре минуты за лощиной километрах в трёх южнее. Он ходил кругами над деревней и висел бы, наверное, ещё долго: под ним двигались люди, и он не решался уйти, не поняв, наши это или нет.

‐ Шестой, я с ним. Идём домой.

‐ Идём домой, — отозвался Косых.

Пришли все. У Бурцева в правой плоскости оказалось три дырки от осколков, одна с кулак. Сел он последним и отошел от кабины не сразу: постоял, взявшись за борт, потом снял шлемофон и стал медленно его складывать. Руки у него тряслись. Косых стоял рядом и молчал минуты две, потом взял у него шлемофон и сложил сам.

Разбор Батя провёл у КП. Говорил недолго, все стояли в унтах и куртках, переминаясь с ноги на ногу, потому что за день намёрзлись.

‐ Одиннадцать вылетов. Полосу прошли, доложили, где свои. Потерь нет, пробоин четырнадцать. — Он остановил взгляд на Бурцеве. — Кто сегодня ходил первый раз, тот вернулся. Значит, пойдёт и завтра.

О том, как потерялся ведомый, Косых рассказывал уже у кухни.

‐ Он у меня ушёл из виду на развороте. Я стал считать до трёх и…

‐…и назад по своему следу, — закончил за него Ремизов. — Только след через две минуты в такой мути уже не увидишь.

‐ А он там над деревней крутился.

С прошлой зимы они начали так друг за другом продолжать фразы. Сперва это здорово раздражало, но потом все привыкли. Бурцев сидел тут же с котелком, слушал про себя со стороны и молчал.

Пятнадцатого дали три вылета, и весь день прошёл по прежнему сценарию. Полк работал сменами эскадрилья за эскадрильей, и в промежутках никто не уходил дальше своего капонира. Спали в кабинах сидя, накрывшись чехлом; кому было неудобно, ложился на снарядные ящики, подстелив тот же чехол. Спиридоныч возил еду на стоянку в термосах, обмотанных мешковиной, раздавал прямо у машин.

Технари в эти сутки не спали толком. Кондрат поставил мне две заплаты, сменил свечу и полез искать, откуда на левом борту берётся масло. Обед он проспал стоя, привалившись к крылу на пять минут, потом дёрнулся и пошёл дальше.

Левая пушка у меня во втором вылете заклинила после первой очереди, разбиралась с ней Клава: перекос ленты в приёмнике, а виноват был не приёмник, а одно погнутое звено. Она вытащила его, показала на ладони и унесла с собой.

Клава в эти дни ничего не спрашивала. Считать было некогда, ленты набивали между вылетами, и она только записывала расход в тетрадь, а разговоры про длину очередей отложила на потом. Дорохов за весь день не спросил у меня ни одного разрешения, и я отметил это только вечером.

Артём подошёл ко мне между вторым и третьим, когда заправляли, и спросил, сколько это продлится. Я ответил, что до весны, и он обрадовался, как будто это гарантировало, что все пойдет как по маслу.

‐ Значит, три месяца, — сказал он и пошёл к своей машине.

Юдин привёл из второго вылета машину с разбитым фонарём и осколком в предплечье. Врач вынул его на месте за десять минут, и в третий вылет Юдин повёл эскадрилью сам, так как в молодом составе заменить его было некому. Нечаеву в тот день тоже не повезло: на рулении он попал колесом в присыпанную снегом воронку, и Заболотный, осмотрев потом стойку, выпускать машину отказался, пока стойку не заменят.

Шестнадцатого небо поднялось. К девяти кромка облаков ушла на восемьсот, к десяти показалось солнце, и видимость, наконец, стала приемлемой. Земля под нами была не та, какую я помнил с декабря.

По всем дорогам на запад шли колонны, и не обозы, а войска: танки с десантом на броне, самоходки, тягачи с орудиями, машины и опять танки, и это тянулось насколько хватало видимости. На перекрёстках стояли регулировщицы с флажками, от каждого расходились три-четыре колеи, накатанные за одну ночь. В стороне от дорог чернели на снегу брошенные немецкие машины, возле некоторых уже копались наши.

Полк в этот день сделал по четыре вылета на человека. Машину Ремизова накануне облетали и вернули в строй. Ведомым к Косых я снова поставил Бурцева. Ремизов пошёл в паре с Мезенцевым, за которого ещё с вечера просил Заболотный, чтобы тот не лез в район один. Наша вторая смена вышла в половине первого. Я вёл восьмёрку низом на тысяче, вторая эскадрилья над нами, и с КП передали, что немец сегодня в воздухе.

Четвёрка «фоккеров» с бомбами выдвинулась из-за леса на юге и пошла на дорогу, где у моста через речку стояла плотная колонна.

‐ Атакуем! Второй, за мной. Шестой, второй парой сзади!

‐ Парой сзади, — откликнулся Косых.

От них до моста было секунд двадцать, надо было успеть встать у них на пути. Догнать я не успевал. Бросил машину на крыло и пошёл наперерез, срезая угол, и вывел свою пару им перед носом метрах в трёхстах.

Ведущий увидел меня и дёрнулся вверх. Я дал очередь мимо с большим упреждением, вообще не целясь: нужно было не попасть, а положить трассу у него перед носом. Бомбы он сбросил там, где шёл. Все четыре легли в поле метрах в двухстах от дороги, подняв чёрные кусты земли вперемешку со снегом. Дальше он полез вверх к облакам, и там его подобрал Косых: взял коротко метров со ста пятидесяти, и «фоккер» полетел вниз с левым разворотом, задымил и ударился о землю за дорогой, не доходя до леса. Второй ушёл в облако. Оставшиеся двое разошлись в стороны и к дороге больше не совались. Сам я в этом бою не выстрелил ни разу по-настоящему. Досады не было: у моста стояло машин восемьдесят, и все они прошли, это главное.