— Вот и договорились. А теперь, если вы всё решили, мы, наверное, пойдем. У нас на сегодня еще много дел запланировано.

Ника кивнула, я достал магофон, чтобы расплатиться. Настя встала и отодвинула стул так, что он скрипнул по плитке. Официант принёс счёт. Я глянул на цифры и подумал: «Могло быть хуже». Но вслух ничего не сказал.

Мы все вместе вышли с террасы в общий коридор торгового центра, и сразу стало гораздо прохладней. Здесь вовсю работали кондиционеры.

Ника пошла вперёд, Настя следом за ней. Я чуть отстал, пристроился сзади и смотрел на их спины. И почему-то вспомнил вкус гребешка. Третьего, который отдал Насте. Наверное, потому что он был лучшим. Или, возможно, потому что я его почти не пробовал.

Распрощавшись с Настей, мы с Никой направились в сторону торговых рядов — для маскировки. А по факту, как раз за ними находился гостиничный комплекс — небольшой, но вполне уютный.

Внутри был кинозал, в котором постоянно крутили максимально длинные и тупые фильмы. Но основное его предназначение заключалось в том, что из него можно было незаметно для охраны удрать в номера, а потом так же незаметно вернуться. Репутация наше все, так и зачем давать лишний повод для пересудов, хоть все и так все знают.

Так что, купив билеты и взяв электронный ключ от номера с автоматическим продлением, мы, делая вид, что не замечаем взглядов охраны — внутрь они не пошли, оставшись снаружи, — мы вошли в кинозал. И стоило только начаться фильму, как сразу выскользнули через одну из многочисленных дверей.

Найти нужный номер оказалось делом одной минуты, дверь открылась еще быстрей, и вот мы уже одни.

И кажется, сейчас будет жарко…

Ключ-карта щёлкнула. Загорелся зелёный огонёк. Дверь открылась, и я пропустил Нику вперёд, потому что так меня воспитали, хотя внутри уже всё горело.

Она вошла быстро, сбросила туфлю прямо на пороге — просто нетерпеливо дрыгнула ногой, и туфля отлетела к тумбочке. Вторая — туда же.

Я захлопнул дверь, и звук закрывшегося замка показался мне выстрелом. Стартовым.

— Ну наконец-то, — сказала она, не оборачиваясь.

Голос у неё был низкий и чуть хриплый. Такой бывает, когда человек очень долго молчал, потому что вокруг были чужие. А теперь можно не молчать.

Я бросил ключ-карту на пол. Просто уронил.

— Иди сюда, — сказала Ника и повернулась ко мне лицом.

Она стояла у кровати. Огромной, белоснежной, застеленной с гостиничной строгостью — простыня выглажена, покрывало сложено уголком. Но мы сейчас всё равно его собьём.

Я подошёл. Всего два шага. На втором она сама прыгнула вперёд, обхватила меня за шею. Пальцы у были неё холодные — просто ледяные. А губы горячие. Сухие сначала, а потом мокрые, потому что я её поцеловал.

— Ника, — зарычал от нетерпения я.

— Тише, — прошептала она, проводя пальцами по моей щеке. — Я скучала. Ты хоть представляешь, как я скучала?

Я молчал, глядя в её глаза — чёрные в этом свете, бездонные, с крошечными золотистыми искрами у зрачков. Её дыхание касалось моих губ, пахло мятой и чем-то сладким.

— Думаешь, я не знаю, что ты в Египте развлекался? — продолжила она, и её голос стал ниже, с хрипотцой. — Думаешь, я не чувствую? Ты пахнешь чужой кожей, Владимир. Чужими духами.

— Ничего не было, — ответил я почти честно. Изабелла не в счет — она, считай, уже наша.

— А могло быть. — она наклонилась ближе, и её грудь коснулась моей через тонкую ткань. — Но теперь ты здесь. И я хочу, чтобы ты забыл всех, кто был до меня. Хотя бы на этот день.

Она не ждала ответа. Её губы накрыли мои — требовательно, жадно, с прикусом. Я почувствовал вкус её помады, сладковато-восковой, и ответил на поцелуй, притягивая её за талию ближе. Она застонала — тихо, в горло, и этот звук ударил куда-то в низ живота.

— Соскучилась, говоришь? — прошептал я, отрываясь от её губ и спускаясь к шее.

— Безумно, — выдохнула она, запрокидывая голову и подставляя мне шею. — Каждую ночь. Каждую чёртову ночь я просыпалась и чувствовала пустоту рядом.

Я целовал её шею, вдыхая запах её кожи, чувствуя, как бьётся пульс под губами. Её пальцы запутались в моих волосах, она то притягивала меня ближе, то отталкивала, и каждый её вздох был как пощёчина — горячий, резкий.

— Раздень меня, — потребовала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы я мог видеть её лицо. — Не руками. Зубами.

— Ты с ума сошла? — усмехнулся я, но послушался.

Тонкая бретелька её топа поддалась легко. Я стянул ткань зубами с одного плеча, потом с другого, и топ упал, открывая её грудь — небольшую, упругую, с твёрдыми сосками, которые уже ждали моих прикосновений. Я взял один в рот, и она закричала — негромко, сдавленно, но в этом крике было столько напряжения, что у меня потемнело в глазах.

— Да… вот так… — простонала она, выгибаясь. — Не останавливайся, пожалуйста.

Я не останавливался. Я водил языком вокруг соска, посасывал, покусывал, и её бёдра начали двигаться, прижимаясь к моим, трущиеся через ткань. Она была мокрой — я чувствовал это даже сквозь джинсы.

— Владимир, — выдохнула она, и в её голосе появилась та самая нотка, от которой всё внутри сжималось в тугой узел. — Я сейчас сама тебя раздену, если ты…

— Не торопись, — ответил я, переключаясь на второй сосок. — Мы никуда не спешим.

— Я спешу! — почти закричала она, дёргая меня за волосы. — Я столько времени ждала! Хватит!

Она сползла с моих колен, встала на пол и принялась расстёгивать мои джинсы с такой яростной решимостью, что я невольно улыбнулся. Её пальцы дрожали, пуговица поддалась не сразу, и она выругалась — коротко, звонко, как это умела только она.

— Да помоги же ты! — воскликнула она, и я послушался.

Джинсы полетели в сторону, следом — моя рубашка, которую она просто стянула с меня, не заморачиваясь расстёгиванием. Я остался в одних боксерах, и её взгляд скользнул по моему телу, задерживаясь на каждом шраме, на каждом напряжённом мускуле.

— Ты стал ещё больше, — прошептала она, проводя ладонью по моей груди. — И эти шрамы… Новые?

— Египет, — коротко ответил я.

— Потом расскажешь. — она проворно стянула с себя юбку, оставшись в одних трусиках — тонких, почти прозрачных. — А сейчас займись мной!

Я подхватил её на руки, и она вскрикнула от неожиданности, обвивая ногами мою талию. Я отнёс её на кровать, уронил на прохладные простыни и навис сверху, разглядывая её в лунном свете.

Она была точно такой, какой я ее помнил: прекрасной — растрёпанная, раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами и глазами, полными такого откровенного желания, что у меня перехватило дыхание.

— Ты такая красивая, — прошептал я, нежно проводя пальцем по её ключице.

— Знаю, — выдохнула она, усмехаясь дрожащими губами. — А теперь докажи, что ты меня хотел так же сильно, как я тебя.

Я спустил с неё трусики, медленно, дразняще, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Её живот, её бёдра, внутренняя сторона колен — везде, где мои губы касались её, она вздрагивала и стонала. Когда я добрался до самого центра, она уже не стонала — кричала во весь голос.

— Нет! Не надо! — выкрикнула она, хватая меня за волосы, но её бёдра сами поднялись навстречу, и я понял, что «не надо» на самом деле означает «делай».

Я провёл языком по её влажной складке, и Ника закричала так громко, что, наверное, было слышно в соседней комнате. Её пальцы вцепились в простыни, она выгибалась, задыхалась, и каждое моё движение сопровождалось её хриплыми, рваными выдохами.

— Боже… Владимир… я сейчас… — простонала она, и её тело напряглось, замерло на секунду, а потом её накрыло.

Она кричала долго — на одной высокой ноте, переходящей во всхлип, потом в стон, потом снова в крик. Её ноги дрожали, бёдра сжимали мою голову, и я чувствовал, как её внутренние мышцы пульсируют в такт оргазму.

Когда она затихла, я поднялся и посмотрел на неё. Она лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, и по её щеке текла слеза — не грусти, просто от переизбытка ощущений.