Отец как-то сразу поскучнел, а вот дамочка наоборот, явно приготовилась к драке. Не перестарался ли я?

— Сашенька, — с широкой улыбкой, похожей на оскал, поприветствовала ее мама.

— Наташенька, — вторила та, расплываясь в ответной улыбке.

Вот только доброты и тепла в их голосах не было и грамма. Так они знакомы, что ль? И кажется, очень даже хорошо знакомы.

В воздухе отчетливо запахло дракой и пиздюлями — вон как обе напряглись. И чего это батя потихоньку смещается к двери? Он что-то знает? И как это я вдруг оказался между ними⁈

Бежать, срочно бежать! Шалость ни хрена не удалась!!!

МА-А-АМА!!! В смысле, ПАПА!!!

Но было уже поздно…

Две прекрасные дамы сверлили друг друга взглядами.

— Рада тебя видеть.

— Я тоже. Соскучилась неимоверно.

— О, взаимно! Страшно подумать, мы же не виделись… Сколько, лет десять уже?

— Двенадцать. А будто бы только вчера…

— Точно! Вот, помнится, сидели мы в том самом небольшом кафе на Набережной, и тут к нам подкатил какой-то напыщенный индюк…

Я следил за их оживленным диалогом и понимал: все это ложь. Ни хрена они друг дружке не рады. У обеих глаза сверкают, на лицах улыбки готовы в любую секунду превратиться в злобные оскалы… Того и гляди, вцепятся в глотки!

А батя потихоньку пробрался к самым дверям — готов в любой момент выскочить, оставив меня тут одного. Подлый трус!!!

— А это, значит, твой сын? — наша гостья переводит горящий взгляд на меня.

— Да, младшенький мой. Герой империи уже.

— Ах, постой-постой! Верно ведь, я же трансляцию из дворца смотрела. Сама, увы, приехать не смогла, эксперимент важный шел, а вот увидеть увидела. Ну, хорош, хорош… Прямо красавец. Не женат?

— Но-но! Молод он еще для тебя. А вздумаешь уделить ему излишнее внимание, сама знаешь, что будет!

Та мгновенно вспыхнула, будто только и ожидала повода броситься в атаку.

— Вот как⁈ И что же ты мне сделаешь, госпожа «Заучка»?

— Морду набью, госпожа «Пробирка»!

— Ах ты гадина!!!

— Двуличная дрянь!!!

Дверь тихо скрипнула. Все, батя свалил. Предатель!!!

Но я тоже хочу свалить, потому что нельзя становиться между двумя обозленными женщинами, выясняющими отношения. Даже если одна из них твоя мать.

— Ушел? — обернулась мама.

— Ага. Удрал, как и всегда.

— Бабник, — вдруг засмеялась она и… обняла эту… как ее… У меня от страха, признаюсь, память отшибло.

— Соскучилась по тебе, жуть!

— И не говори. А этот все так же тебе глазки строит.!

— Но выбрал-то в итоге он все-таки тебя.

— Так и шла бы второй женой.

— Тогда не захотела, а сейчас… Перегорела как-то.

Мама с укоризной попеняла ей:

— Так и останешься старой девой.

— Почему же? Вон, стоит кавалер и глаз не сводит с моей груди. Глядишь, и мне перепадет простого человеческого счастья.

— Кхе-кхе… Дамы, может, я пока пойду, а? Вам есть, о чем поговорить, и без меня…

Я понял, что лишний на этой встрече, и есть вариант остаться крайним.

— Сначала дело, а потом тело, –провела эта… языком по своим губкам так, что я сразу перехотел уходить.

— Развратница, — игриво толкнула ее в бок мама. — Хватит моего сына соблазнять.

— Да он сам кого хочешь соблазнит! Посмотри на него, породу не скроешь. Поэтому сейчас я им… займусь.

— И что на этот раз?

— Федя попросил устроить ему экспресс-закачку египетского языка. Поэтому ты пока посиди, мы быстро справимся.

— Хорошо, — покладисто кивнула мама и отошла от нас.

— А ты, кавалер, садись-ка вот сюда, — похлопала она по диванчику. — А лучше вообще ложись. Так тебе потом легче будет.

Мне сказали — я сделал. Подошел, лег. Она присела рядом, в кресло, стоявшее напротив, так, что коленки оказались прямо возле моего лица.

Красивые, скажу я вам, коленки! И если она чуть раздвинет ноги, я увижу ее нижнее белье.

Она будто услышала мои мысли. Усмехнулась, села поудобней и… чуть раздвинула ноги.

Алярм!!! Держите меня семеро!!! Оно голубенькое!!! Кажется, теперь это мой любимый цвет.

— Расслабься, — положила она руку мне на голову.

Глупее слов в такой ситуации и придумать нельзя! Какой, на хрен, расслабься, если у меня поднялось все, включая волосы на ногах⁈

На грудь лег светящийся камешек.

— Насмотрелся? — улыбнулась она.

— Нет еще. Век бы глаз не отводил, — признался я.

— Хорошо. Потому что это твоя последняя радость за этот день.

Одна ее рука легла на камень, вторая была на моей голове, легкое дрожание эфира — почти незаметное. И тогда пришла боль.

Сначала это было похоже на слабый разряд статического электричества. Лёгкое покалывание, от которого дёрнулся уголок рта. Я хмыкнул. Гостья подняла бровь, но ничего не сказала.

Ощущение усилилось. Перестало быть покалыванием. Стало жжением. Жжение перешло в чувство, будто мне в висок медленно, с извращенным наслаждением, вкручивают раскалённое сверло.

Я стиснул кулаки так, что, кажется, услышал хруст.

— Терпи, — коротко бросила она.

И тут началось.

Слова. Нет, не слова — обрывки, осколки, визгливые, шипящие, гортанные звуки посыпались в мою голову, как щебень из опрокинутого самосвала. Я не слышал их ушами. Они возникали прямо в черепной коробке, проходя сквозь мозг, как сквозь мясорубку.

«Семен… пер… маа… херу… анх… уджа… сенеб…»

Бессмыслица. Какофония. Каждое слово било по затылку изнутри, отдаваясь в глазах слепящими вспышками. Я зажмурился, но это не помогало. В темноте под веками замелькали образы — не мои, чужие. Папирус с иероглифами, проплывающий перед глазами так быстро, что строчки сливались в сплошной чёрный узор. Чьи-то руки, выводящие эти знаки тростниковой палочкой. Лицо жреца в белом, с подведёнными глазами, беззвучно шевелящее губами. Пирамида на закате, отбрасывающая длинную тень.

— А-а-а-а! — вырвалось у меня. Я не хотел кричать, но это было сильнее меня.

— Тихо, — шикнула Пушкина. — Не драматизируй.

Не драматизируй. Легко ей говорить! Она сидит в кресле, расслабилась, а у меня в голове сейчас поселился целый Древний Египет со всеми его храмами, фараонами и тысячелетней историей! Фразы сыпались градом, перекрывая друг друга, сталкиваясь, путаясь.

«Я иду к горизонту… Хлеба и пива для Ка… Да будет жив, здоров и силён… Осирис великий, владыка вечности…»

Я заскрипел зубами. Слюна потекла по подбородку — но плевать. Я уже не контролировал тело. Меня колотила крупная дрожь, пальцы судорожно вцепились в диван, ногти, кажется, прорывали обивку. В глазах то темнело, то вспыхивали уже не искры, а целые фейерверки.

Больше всего это походило на то, как если бы мне в череп заливали расплавленный металл, и он растекался по извилинам, заполняя каждую складку, каждый уголок, выжигая всё лишнее и вплавляя в мозг эти чужеродные, шипящие, гортанные конструкции.

Сколько это длилось? Мне казалось — вечность. Я успел прожить десять жизней древних египтян, перевести миллион папирусов, переговорить с тысячей фараонов, проклясть всех богов египетского пантеона и их создателей. Я уже не помнил, как меня зовут. В голове бушевал ураган из «анх», «маат», «ба» и «ка», мешаясь с русскими матюками, которые я посылал мысленно в адрес изобретателя этого артефакта.

И вдруг — щёлк.

Всё кончилось. Ровно, чётко, будто кто-то повернул выключатель. Боль исчезла моментально, оставив после себя только гулкую, звенящую пустоту в голове. Глаза открылись сами собой. Камень на подставке больше не давил, не жёг, а просто лежал, мутный и безобидный.

Я моргнул. Комната была та же. Мама сидела поодаль в кресле, что-то читая на магофоне. Графиня смотрела на меня, не мигая, будто пытаясь загипнотизировать.

Настенные часы показывали, что прошёл ровно час. Час. Мне же показалось — неделя.

— Ну? — спросила она, стряхивая с меня остатки развалившегося артефакта. — Как самочувствие?