‐ Это твоё. Я ж писала. — Мать подвинула её ко мне. — На первое время.

Записи в книжке шли столбиком с сорок третьего года, каждый месяц, и только одна строчка была расход, зимой сорок пятого. В декабре сорок седьмого отменят карточки и будут менять деньги: наличные один к десяти, а вклады до трёх тысяч рубль в рубль. Я закрыл книжку и подвинул обратно.

‐ Пусть лежат, где лежат. И дома денег много не держи.

Пока она убирала книжку за божницу, я сел писать в полк. Адресовал Кондрату на полевую почту, а в конце приписал поклон Бате, Петру и всем, кто спросит. Вышло полстраницы: доехал, мать здорова, ступеньку перестелил, борова закололи, с января учу курсантов теории. Про поликлинику написал специально для командира.

Перед сном мать сняла с гвоздя у двери мой планшет, чтобы обтереть, и нащупала внутри блокнот. Она села с ним к лампе и стала медленно листать.

Кондрат под фюзеляжем, одни сапоги наружу. Клава над лентами, метка на щеке в тени. Спиридоныч у котла с черпаком. Батя на подножке полуторки с поднятым пальцем. Косых на ящике. Пётр был два раза: на крыле с письмом на колене и у слухового окна под черепицей. Под каждым листом стояли число, место и фамилия, мать читала подписи вполголоса.

Дойдя до последнего листа, она вернулась к первому и перелистала всё снова, уже быстрее. Потом закрыла блокнот, разгладила клеёнку ладонью и положила его в сундук, поверх пачки писем, перевязанной веревкой. Верхние толстые конверты были надписаны моей рукой.

Ночью я проснулся на кровати за печкой. Мать стояла рядом в темноте и подтыкала мне одеяло с краю. Я не стал открывать глаза.

Утром девятого мая Вера держала мой пиджак за плечи, пока я привинчивал справа новый орден Отечественной войны первой степени, врученный в апреле в военкомате. Под гайку пошёл последний из трёх кожаных кружков, вырезанных Кондратом из старой краги, сорок лет пролежавший в сундуке завёрнутым в бумажку. Потом Вера помогла мне попасть в рукава, оглядела от ботинок до воротника и сняла с лацкана нитку.

В Воронеж мы приехали накануне утром ночным поездом из Рязани с внуками. Сын гонял по области Ан-2 и был в рейсе, поэтому Олю с Митей отпустили с нами. На вокзале нас встретил Николай, сын Петра: он с женой и Володей прикатил из Москвы на «Жигулях» днём раньше. Дом стоял на Придаче из сосны, с крыльцом на юг, сараем наособицу и наличниками с прорезью, а за крышами блестело водохранилище, которого в войну здесь не было. Пётр ждал у калитки: щека розовая и глянцевая, бровей нет. Обнялись мы молча, а внуки тем временем уже унеслись за дом.

Груш он после свадьбы посадил три. Одна вымерзла в первую же зиму, а две поднялись за домом и теперь доцветали, роняя лепестки на стол, который вынесли во двор. Митя с Володей с утра примерялись к нижней ветке.

‐ А ну слезьте, обломаете! — Маша погрозила им с крыльца полотенцем.

‐ Как твой батя велел, — сказал мне Пётр. — Одна, мол, всё равно вымерзнет. А ты опять к цвету приехал, а не к грушам.

Николай выставил телевизор к открытому окну, и, пока по нему шёл парад, женщины накрывали во дворе. Когда по брусчатке пошли «тридцатьчетвёрки», а за ними колонна ветеранов, Маша остановилась у окна с миской в руках и досмотрела до конца. На стол поставили пирожки с капустой, отварную картошку в укропе, первую редиску и холодец, который Оля раскладывала по тарелкам вслед за женой Николая. К обеду Пётр вышел к столу и разлил по рюмкам грушевую наливку.

‐ Коля, табуретку принеси, — бросил он через плечо.

Мы с Николаем поднялись одновременно. Пётр махнул мне садиться, и Николай пошёл в сарай, а вернувшись, поставил табуретку для Оли и сел напротив меня.

‐ Дядя Коля, курсантов-то у вас нынче много? — Он подцепил вилкой редиску.

‐ Две группы, как всегда.

Первую выпили за Победу, вторую за живых. Третью Пётр поднял стоя, и за ним встали все взрослые.

‐ За Ерёму. За Лапшина, за Ремизова. — Он посмотрел в рюмку. — И за всех.

Выпили не чокаясь. Володя на другом конце стола тоже встал и держал свой стакан с компотом так же, как дед держал рюмку, на уровне груди.

Почтальонша принесла телеграмму из Кирова: «ПОЗДРАВЛЯЕМ ДНЕМ ПОБЕДЫ ОБНИМАЕМ ВСЕХ СИТНИКОВЫ АРТЕМ НАСТЯ». Пётр прочёл её вслух и прижал к столу своей рюмкой.

‐ Сорок лет обещает мёду из того улья, — буркнул он. — Дождёшься от него.

Вспоминали Кондрата. Пётр рассказал Вере, как механик выводил на борту звёзды по своей бумажке и всё, что ломалось, комментировал одним словом «Завод».

‐ А в сорок третьем на Кубани, — Пётр повернулся к ней, — иду я на своём ястребке над самой водой, и море слева, первый раз в жизни увидел. Синее, аж глазам больно. Вот так это было.

‐ Петя, стынет, — сказала Маша.

Мальчишки к тому времени всё-таки сидели на ветке, болтая ногами над Машиными тюльпанами. Оба были восьми лет, и уже полдня мерились дедами.

‐ А мой дед Герой! — крикнул Митя сверху. — На «лавочкиных» летал!

Володя спрыгнул, убежал в дом и вернулся с орденской книжкой Петра, серой, с обтрёпанным углом. Он раскрыл её на первой записи и ткнул пальцем в дату.

‐ Мой тоже Герой! И три года провоевал с сорок третьего! На Кубани на «яках»!

‐ На каких «яках», балбес? — Пётр засмеялся и мотнул головой. — На «лаггах» я.

‐ Да раньше он начал, Володя, раньше, — сказала Маша.

‐ В книжке написано! — Володя прижал её к груди.

Пётр махнул рукой и налил всем ещё, а Маше плеснул на донышко, сколько она позволила. Я подвинул Николаю тарелку с хлебом и промолчал.

Без пяти семь по телевизору началась «Минута молчания». На экране горел Вечный огонь и мерно стучал метроном. Встали все: мы с Петром, Маша, Вера, Николай с женой, Оля. Митя опять сидел на ветке, слез и встал рядом с сестрой. Володя стоял возле деда, руки по швам, и косился на него снизу вверх, пока в телевизоре не пробили семь кремлёвские куранты.

К сумеркам с запада потянуло сыростью. Вера по привычке глянула на небо над водохранилищем, сказала, что к утру дождь будет, и увела внуков в дом. Николай унёс телевизор, и в окне загорелся свет. Мы с Петром остались под грушами одни. На столе в пустых рюмках лежали белые лепестки. Пётр защёлкал костяшками от большого пальца к мизинцу.

‐ Я ведь тогда за Одер два раза тебя искать ходил. Батя запрещал.

‐ Знаю. Артём ещё в сорок пятом проболтался.

‐ Вот болтун. — Он усмехнулся половиной лица. — Выходит, сорок лет зря молчал.

Он сгрёб со скатерти лепестки в ладонь, стряхнул их в траву, и мы пошли в дом.

В горнице на диване спал одетый Володя, и из-под щеки у него торчал серый уголок орденской книжки. Пётр потянул её, раздумал и легонько погладил внука по голове.

ЭКСПЕДИЦИЯ В ЛЕС

Часть 1

1

В этом месте просто невозможно нормально работать. Почему схемы, которые работали на Земле безотказно, здесь через два часа перестают нормально функционировать? Или продолжают работать, но так, что лучше бы они сломались окончательно и бесповоротно. У неё очередной раз полетели кондиционеры. Это не слишком приятно, когда даёт сбой система климат-контроля. К примеру, ваш кондиционер решает, что он находится в приполярных областях (по климату Земли) и начинает усиленно увлажнять и нагревать воздух, хотя на самом деле местный климат ближе к тропикам. Приятно? Она уже третий раз за прошедшую неделю меняла настойки. И если электроника будет и дальше выходить из строя с такой же скоростью, экспедиция перейдёт на угольные фильтры. Не исключено. Даже весьма вероятно. Почему этим неблагодарным делом занимается один из лучших в экспедиции экологов-биохимиков? Очень просто - потому, что по второй своей специальности Елена Игоревна Маршалл была техником-наладчиком. Угораздило же! Кого-то может удивить такая сложная профессия, однако в экспедицию набирали исключительно людей владеющих двумя-тремя специальностями. Как в прежние времена в космонавты.