А потом пошли дожди, и всё встало. Поле раскисло за трое суток. Полосу отсыпали песком с ближнего карьера. Летали по вызову парами, и то не каждый день.

В начале ноября Ковригин повесил у кухни новый календарь, разграфлённый от руки, и Лапшин на другой же день пересчитал в нём дни до Нового года.

Дождь шёл третьи сутки. Полосу отсыпали ещё в конце октября песком, который брали в карьере за бором. До дождя все держалось нормально, а теперь Заболотный катал по ней гружёную полуторку.

Шофёр гонял туда и обратно, а инженер стоял на краю и считал проходы. После шестого он прошёлся вдоль колеи, приседая через каждые несколько метров, и смотрел не в саму колею, а её край, где земля выдавливалась наружу валиком.

‐ От сорокового метра поплыло. Когда возили песок? Ночью возили. Где брали? Где ближе. Значит, с глиной.

Оставалось ждать конца этих проклятых сырых дней и надеяться, что дальше будет проще. Грязь хуже любого мороза.

Летали мы парами и только по вызову. Утром с поста ВНОС дали одиночного на четырёх тысячах, идёт вдоль реки с севера, похоже, разведчик. Подняли Мезенцева с Нечаевым. Через двадцать минут их вернули: враг ушёл в верхний слой, не доходя до Пултуска, и наводчик потерял его. Мезенцев вылез, стянул шлемофон и минут пять доказывал Нечаеву, что дали бы ему довернуть на пятнадцать градусов сразу после Ружан, они бы вышли на «юнкерс» у излучины и взяли его на встречном. Нечаев выслушал, кивнул и пошёл к машине.

Светать начинало к девяти. Жили по московскому, а солнце над Польшей вставало по-своему, и первую неделю все путались, а к ноябрю никто уже не удивлялся, что в восемь утра над полем темно, как в погребе.

Лапшин стоял у кухни перед календарём. Его Ковригин повесил в первых числах ноября, разграфив от руки, с широкими клетками под отметки. Лапшин продолжал по нему считать дни до Нового года каждое утро.

‐ Пятьдесят четыре, — объявил он в пространство. — Или пятьдесят пять. Смотря считать сегодняшний или нет.

‐ Не считай, — Спиридоныч не обернулся. — Сегодняшний ты уже наполовину съел.

‐ Так он же не кончился.

Лапшин подумал и сегодняшний считать не стал, но клетку карандашом обвёл, чтобы к вечеру не забыть.

Вчера было седьмое ноября, двадцать седьмая годовщина, и Ковригин построил всех у штабной землянки под мелким дождём. Читал он приказ Верховного за номером двести двадцать. Приказ подводил итог году: наступали от Ленинграда до Чёрного моря, десятью ударами, один за другим. Финляндия вышла из войны. Румыния и Болгария повернули оружие. Территория Союза очищена почти целиком, война перенесена за границу, и дальше говорилось, что зверя надо добить в его собственной берлоге.

После построения Лапшин ходил и переспрашивал, был ли в перечне Нарев. Его в перечне не было. Ковригин добавил от себя, что дивизия за год прошла от Кубани сюда, и это было куда понятнее, чем формулировка про десять ударов.

Обед в тот день Спиридоныч делал с утра. Вышли щи с мясом, а к ним противень пирога с капустой и яйцом на ржаном тесте, тонком снизу и толстом по краю, где он защипывал. Капуста была квашеная, немного кисловатая. Яиц он положил совсем немного, они попадались не в каждом куске. Насчет них Спиридоныч обмолвился только, что БАО тут ни при чём, и что он ходил вчера за реку в деревню.

Рыжий в это утро приволок к землянке оружейников кусок телефонной трубки. К его старой куче он её не положил, а устроил отдельно, шагах в двух, обошёл кругом, лёг и стал смотреть. Клава пообещала, что если он приволочёт ещё и аппарат, она про это доложит, и не Бате, а прямо начальнику связи, пусть тот сам и разбирается, как так у него хозяйство убывает.

В одиннадцать из дивизии пришла машина. Батя собрал нас у штабной землянки. Держал он три бумаги и читал не спеша. Первая была про бензин. Разжигать им печи, подогреватели и костры запрещается категорически, освещаться самодельными коптилками на бензине тоже запрещается, и дальше шёл случай в соседней части: старшина полез разжигать с утра, а печь с вечера не остыла, и под золой ещё остались угли. Пары бензина вспыхнули, обожгли ему лицо и руки. Ведро тоже загорелось, тот его отбросил, в итоге вещевое имущество пострадало и два человека с ожогами. Старшину отдали под суд военного трибунала.

Слушали молча. Керосин нам привозили, только он доходил до землянок в последнюю очередь и кончался первым, а бензин был тут же на стоянке, и на промывку его списывали не считая. Коптилки в третьей эскадрилье горели на нём с самой Кубани, и Батя, читая, на третью эскадрилью не смотрел.

‐ Услышали? — Батя обвёл нас взглядом, от которого хотелось проверить, всё ли у тебя застёгнуто. — Пахомыч, ты услышал?

‐ Я не глухой.

‐ Ты повернись ко мне тем ухом, которым не глухой, и услышь ещё раз.

Вторая бумага была приказом по дивизии, которым объявлялся приказ по воздушной армии. Батя прочитал шапку, номер, дату, потом список, и там, между двумя незнакомыми фамилиями, стояла моя.

Он дочитал список до конца и опустил лист, не сворачивая.

‐ Соколов.

‐ Я.

‐ Приказ от двадцать восьмого октября. Капитан ты с сегодняшнего. — Он посмотрел мне в глаза. — Выслуга у тебя вышла в октябре, бумага шла одиннадцать дней. Так что не думай, что подарили.

Он свернул второй лист, убрал его в планшет и взял третий про порядок сдачи стреляных гильз. Косых сзади повторил «с сегодняшнего», и на этом всё кончилось.

Ковригин подошёл потом, сунул мне ведомость и ткнул пальцем в две строчки.

‐ Вот тут. И вот тут. ‐ Поздравляю, товарищ капитан. Звёздочка есть?

‐ Найдётся.

‐ У Кондрата найдётся. У него их банка. Аттестат я всё равно оформлю, но ждать будешь до Нового года.

Он вытащил карандаш и записал что-то себе на манжету.

К кухне я пришёл во втором часу последним, когда очередь уже разошлась. Праздничного угощения со вчерашнего не осталось, был обычный суп с перловкой и салом. Спиридоныч забрал у меня котелок.

‐ Ешь. За звёздочку сверху нормы не полагается, бери, что есть.

‐ Так ты уже наливаешь больше, чем надо.

‐ Да все равно же со дна выскребать.

Пётр подошёл сзади и хлопнул меня по плечу и немного подержал.

‐ Ну наконец-то! Батя ж ещё в июле при мне говорил, что по штату тут капитан положен. А ты с тех пор четыре месяца ходил недоделанный.

‐ Три звёздочки — это недоделанный? — с притворным гневом воскликнул я.

‐ Для комэска — недоделанный. — Он сел рядом. — Теперь на тебя и голос повысить нельзя без последствий.

‐ Как будто тебя это остановит…

‐ Тоже верно. — Он помолчал и добавил уже тише: — Я, честно сказать, думал, забыли про тебя там наверху. Бумаги эти ходят-ходят…

Аркаша выяснял, положено ли капитану что-нибудь, кроме четвёртой звёздочки, и Гаврилов ответил, что надо расписаться в двух местах да и все. Артём радовался больше меня — помчал к Кондрату сказать, что звездочку еще надо. Потом вернулся и стал считать, кому в эскадрилье что светит дальше и через сколько. Досчитался до того, что к весне у нас тут будет три капитана и он сам среди них. Ему сказали, что до капитана ему две ступени и года три, если не убьют и если он до тех пор перестанет садиться с недомазом.

Списки по машинам я писал после обеда, на снарядном ящике, подложив планшет. Опарин пришёл со своими и сел рядом, потому что у него в землянке было темнее.

Писал он быстрее меня, а закончив, полез смотреть в мой лист.

‐ Ты Федотова куда?

‐ Федотов на земле.

‐ Он у тебя на земле третью неделю. Посади его хоть в кузов к оружейникам, он там при деле будет.

‐ Он сел с третьего захода.

‐ Так это когда было.

Федотова я вписал во вторую полуторку, и Опарин успокоился. Он капитан с зимы, старше меня на четыре года и спорит не до конца, просто ему важно высказать свои доводы. Юдин принёс свой список последним и держал его, пока Ковригин не забрал.