Родители не знали. Они думали, что дочь просто много тренируется, что ей так легче справляться с горем. Мать иногда замечала ссадины на её костяшках, но Нина отмахивалась: «на тренировке, мам, всё нормально». Они верили, потому что хотели верить. Потому что правда была страшнее.

А потом наступил Новый год.

Это было странное время. Люди праздновали, наряжали ёлки, готовили оливье и смотрели «Иронию судьбы», как делали это всегда. Нина сидела за столом с родителями, механически жевала салат, смотрела на президента в телевизоре и чувствовала, что ещё немного — и она задохнётся в этой квартире, в этом притворном уюте, в этих попытках сделать вид, что жизнь продолжается.

Она встала из-за стола под бой курантов.

— Я в ванну, — бросила коротко.

— Нина, праздник же! — крикнула мать вслед, но Нина уже закрыла дверь.

Ванна наполнялась горячей водой, почти кипятком. Она разделась, смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале — чужая, жесткая, с провалившимися глазами и въевшимися в кожу шрамами на костяшках. Ей было девятнадцать, но она чувствовала себя столетней старухой, которая давно всё потеряла и ничего не ждёт от будущего.

Вода сомкнулась над телом. Нина легла на дно, закрыла глаза. Мысли текли медленно, вязко, как та самая вода, которая заполняла уши, затекала в нос, щипала глаза. Она не пыталась задержать дыхание, не пыталась вынырнуть. В голове билась одна мысль, простая и окончательная: «Зачем дальше? Его нет. Их не будет. А я? А я — пустое место».

Лёгкие начали гореть, требуя воздуха. Но она лежала, глядя сквозь толщу воды на мутный свет лампы, и не сопротивлялась. Тело уже начало подёргиваться в судорогах, когда в груди что-то щёлкнуло.

Не боль. Не страх. Что-то другое, чего она не могла описать. Будто внутри, в самом центре, там, где жила чёрная пустота, вдруг зажглась крошечная искра, и от неё по позвоночнику вверх, по рукам, по ногам побежали электрические разряды. Вода вокруг неё зашевелилась. Нина почувствовала это всем телом — не как холод или тепло, а как продолжение себя. Будто вода стала её кожей, её мышцами, её волей.

Она выдохнула — под водой, и пузырьки воздуха послушно разбежались в стороны, не касаясь лица. Ей не нужно было дышать. Вернее, она поняла, что может не дышать, что вода сама даёт ей кислород, фильтрует, пропускает через себя, как через живые жабры. Она пошевелила пальцами, и вокруг них закружились маленькие водовороты. Она напрягла руку — и вода в ванной толчком поднялась на полметра, окатив стены.

Нина села. Вода стекала с неё ручьями, но не падала на пол — она застывала в воздухе, кружилась вокруг запястий, тянулась к ладоням тонкими, прозрачными нитями. Нина смотрела на это и не верила своим глазам. Потом медленно подняла руку, и вода послушно взметнулась вверх, образовав над её головой мерцающий купол.

— Что за… — прошептала она, и голос прозвучал глухо, будто из глубины колодца.

Волна магии. Та самая, о которой потом болтали в новостях, пока не сдохло электричество, которую обсуждали за праздничными столами, считая очередной выдумкой. Она пришла, когда вся страна чокалась бокалами и загадывала желания. И Нина, которая не загадывала ничего, потому что ей было плевать, получила дар. Или проклятие — она ещё не знала.

Она вышла из ванны, вытираясь на ходу, и застыла перед зеркалом. Вода в ванной колыхалась сама собой, без ветра, без колебаний, словно живое существо. Нина провела рукой по стеклу, и оно мгновенно очистилось от пара, влага стекла вниз тонкими дорожками, подчиняясь её взгляду. Она сжала кулак — и капли замерли в воздухе, превратившись в мелкую ледяную взвесь.

Маг. Она стала магом. Стихия воды выбрала её в тот самый момент, когда она решила умереть. Словно кто-то наверху — или внизу, или вообще вне этих категорий — сказал: нет, ты ещё нужна. Не для радости, не для счастья. Для другого.

Она не стала ничего говорить родителям. Не потому, что боялась или не доверяла, а потому, что это было её, слишком личным, слишком странным, чтобы облекать в слова. Да и к чему? Они и так едва держались, а тут ещё дочь, которая управляет водой. Нет, это было не для них…

Годы после волны магии стали годами разрухи. Мир менялся быстро и безжалостно. Люди, обретшие силу, делились на тех, кто использовал её для защиты, и тех, кто хотел власти. Государство трещало по швам, законы перестали работать, на смену им пришло право сильного. Войны шли не на фронтах — они шли за кусок хлеба, за бензин, за тёплый угол, за чистую воду. Вода, которая раньше текла из крана бесплатно, стала ценнее нефти.

Нина оказалась среди немногих, кто мог этой водой управлять. Она быстро поняла, что её дар — это не фокусы и не красивые игрушки. Это оружие. И она использовала его, чтобы защищать свою семью.

Отец и мать не стали магами. Обычные люди, без искры, без дара, они остались уязвимыми перед новым миром, где каждый второй считал себя вправе отнять чужое.

Нина добывала еду. Она ходила в опасные рейды за пределы города, где в руинах бывших складов и магазинов можно было найти консервы, крупы, одеяла. Использовала воду, чтобы пробивать стены, чтобы валить тех, кто нападал на неё, чтобы создавать барьеры из льда, которые не могла пробить ни одна пуля. Она стала главным добытчиком. Кормила родителей, защищала дом, патрулировала окрестности. Они гордились ею и боялись — не её, а за неё. Но другого выхода не было.

Она отсутствовала три дня. Очередная вылазка затянулась — пришлось уходить далеко, в область, где, по слухам, оставался нетронутым склад с медицинскими препаратами. Мать просила: «Будь осторожна, дочка», отец молча кивнул, и она ушла на рассвете.

Вернулась ночью. Ещё издалека поняла, что что-то не так — калитка сорвана с петель, дверь в дом выбита. Внутри была тишина. Такая же громкая, как когда-то в московской квартире после звонка матери.

Она нашла их в спальне. Отец лежал на полу, прикрыв мать своим телом. У него были сломаны руки — он пытался защищаться, но без магии против вооружённых людей у него не было шансов. У матери была пробита голова — тупым предметом, судя по ране.

Их убили не за еду, поняла Нина, оглядывая перевёрнутые шкафы, разбросанные вещи. Искали что-то. Может, её запасы, может, думали, что у семьи мага есть ценности. Убили, потому что они оказались ненужными свидетелями.

Нина не плакала. Стояла посреди разгромленной комнаты, смотрела на тела тех, кто вырастил её, кто любил, кто держался за неё, как за последнюю надежду, и чувствовала, как внутри что-то окончательно, бесповоротно умирает. Та последняя живая частица, что теплилась в ней все эти годы, погасла. Осталась только холодная, расчётливая ярость и она наконец нашла свой выход…

Она нашла убийц через три дня. Их было четверо — бродяги из соседнего района, которые промышляли разбоем и грабежами. Они уже обменяли часть награбленного и теперь сидели в заброшенном гараже, деля остатки. Нина пришла к ним ночью, с пустыми руками, без оружия. Для них оно было не нужно.

Вода — она была везде. В лужах, в трубах, в воздухе, насыщенном осенней влагой. Нина подняла её из-под земли, собрала в плотный, тяжелый купол, который сомкнулся вокруг гаража, не оставляя выхода. Бродяги заметили не сразу — сначала просто почувствовали холод, потом увидели, как стены начинают мокнуть, как вода сочится из щелей, как поднимается уровень на полу.

Они пытались бежать, но Нина стояла снаружи и держала хватку. Вода поднималась выше, смывая всё на своём пути. И сконцентрировалась пузырями вокруг головы каждого из них. Сначала она слышала их крики, их мольбы, их проклятия. Потом наступила мертвая, давящая тишина. Ей было всё равно.

Когда они захлебнулись — все четверо, по очереди, кто-то раньше, кто-то позже, отчаянно барахтаясь в мутной жиже, — Нина разжала кулак. Вода ушла обратно в землю, оставив в гараже четыре мокрых, безжизненных тела. Она даже не вошла внутрь. Просто развернулась и ушла, чувствуя, как пустота внутри становится ещё больше.