Часа в два над низиной прошли наши. Я их не видел толком, в щели разглядел пару машин, а гудело больше десяти. Звук был свой, лавочкинский, шли высоко и на запад, и я лежал и слушал, пока он не отдалился за гряду.

Свою флягу я допил ещё в первую ночь после трёх канав подряд, и с утра она болталась пустая. Весь день я терпел, потому что вылезать средь бела дня на открытый луг было нельзя.

Выбрался, когда начало смеркаться и голоса на поле стихли. Прошёл вдоль бурта до места, где канава отходила от колеи, снял крышку, натянул на горло фляги лоскут от нательной рубахи, сложенный вчетверо, примотал стропой и черпал, притопив у самого края, где вода спокойнее. Потом поставил флягу стоймя в солому и дал мути осесть, пока совсем не стемнело. Вкус был болотный, и после той воды в животе крутило еще пару дней, но выбора не было.

Вторую ночь я шёл лучше. Луг стал выше и суше, канав меньше, появились кусты по межам, и один раз попалась дорога без движения, по которой я прошёл шагов триста, прежде чем сойти в сторону. Часам к пяти по здешнему впереди обозначился чёрный гребень, и стало понятно, что я дошёл до подъёма.

Сначала шли огороды, потом сады при крайних домах, потом песчаный склон с кустарником. Собаки в деревне слева брехали, и я обошёл её понизу, потратив на это часа полтора. Выше начинался лес, и там я добрёл до старой воронки на краю вырубки, лёг в неё и, кажется, задремал.

Взяли меня перед рассветом. Сколько они на меня перед этим смотрели, не знаю. Думаю, долго, потому что взяли грамотно. Сначала на затылок легла рука и вдавила лицом в землю, а под левую лопатку упёрся ствол. Второй вынул у меня из-за пазухи пистолет и отбросил его в сторону.

‐ Лежи, — сказали мне в ухо по-русски.

Я лежал смирно. По-русски тут говорили не только свои, и я это знал не хуже других: и те, кого немцы готовили специально, и просто полицаи. Но меня уже обшарили всего, вытащили нож, ракетницу, компас, часы, флягу, отобрали спички, расстегнули куртку и вынули из нагрудного кармана бумаги, а заодно отвинтили с гимнастёрки Звезду.

Потом перевернули на спину. Надо мной сидел на корточках человек в немецкой стёганой куртке поверх ватника с автоматом на коленях, лицо замотано тряпкой до самых глаз.

‐ Кто?

‐ Капитан Соколов, командир первой эскадрильи истребительного авиаполка. Сбит четвёртого над площадкой.

‐ Какой площадкой?

‐ Той, что за грядой у леса. Капониры дугой по северному краю, ангар с проломленной крышей, полоса по дёрну.

Ответа не было с полминуты. Потом он заговорил снова.

‐ Четвёртого в одиннадцатом часу над той площадкой один снял немца на посадке, а через минуту сам пошел на восток с дымом. Это ты?

‐ Я.

‐ Сколько вас было?

‐ Восемь. Смена по восемь машин, четыре смены.

‐ Почему не сжег машину?

Такого вопроса я ждал от кого угодно, только не от первого встречного в чужом лесу.

‐ Дым. Меня бы взяли на лугу через двадцать минут.

Он ничего не ответил, поднялся и отошёл. Второй остался, сел напротив на корточки и держал автомат на коленях, не наводя, но и не убирая. Так прошло с полчаса, и за это время рассвело настолько, что стали видны стволы и снег в ложбинах. Их было не двое. Кто-то бесшумно ходил выше по склону.

Потом первый вернулся, и с ним пришёл ещё один, постарше, невысокий, в телогрейке, перепоясанной немецким ремнём. Этот сел на край воронки, взял мои бумаги и стал смотреть их на свет, поворачивая к небу. Партбилет он открыл на фотографии, поднял глаза, посмотрел на меня, потом пролистал до конца, где отмечают взносы, и задержался на последних месяцах. Орденскую книжку проверил так же. Потом сложил всё стопкой и положил рядом с собой на землю.

‐ Полк?

Я назвал.

‐ Бачурин, — сказал он наконец. — Старший лейтенант. С этой минуты слушаешь меня и больше никого.

Он помолчал, глядя на мои бумаги, лежащие рядом с ним на земле.

‐ Связь у нас по расписанию. В ближайший сеанс я передам в Центр твою фамилию, звание, номер партбилета и полк. Через твоё начальство проверят, был ли такой и не вернулся ли он четвёртого. До ответа ты у меня не лётчик, а человек, подобранный в лесу. Понял?

‐ Понял.

Звание у него было на ступень ниже моего, и говорил он так, будто сейчас это вообще неважно.

‐ Ты мне лучше объясни, зачем ты это сюда привёз. — Он поднял партбилет двумя пальцами.

‐ Так летаем.

‐ Все так летают. — Говорил он ровно, без раздражения. — Пока ты в кабине, это твоё дело. А теперь ты на земле, в пятнадцати километрах от нашей передовой. Возьмут тебя с этим в кармане, и допрашивать станут не как сбитого лётчика, а как добычу. Будут выяснять, откуда ты взялся и кто тебя тут прятал. И это уже не твоя беда, а моя.

Возразить было нечего, и я промолчал. Бачурин сложил бумаги стопкой, подровнял их о колено и, не оборачиваясь, позвал.

‐ Матюхин.

Тот, что брал меня в темноте, подошёл и стал рядом. Письмо Бачурин вынул из пачки заранее и положил мне на грудь, а остальное отдал ему, не глядя.

‐ Приберёшь к себе. Отдадим, когда поведём.

Матюхин завернул всё в кусок клеёнки и убрал под немецкую куртку. Он был высокий, костистый, с широкими кистями, и двигался так, что ни одна веточка не хрустнула. Письмо я убрал в нагрудный карман и застегнул пуговицу. Бумага размокла по сгибам и стала мягкой, как тряпка.

Дальше Бачурин спрашивал про площадку. Сколько машин я видел под сетями. Сколько открыто. Где заправщик стоял утром и где к одиннадцати. Откуда заходят на посадку. Я отвечал, и на третьем или четвёртом вопросе понял, что он уже не проверяет меня, а собирает информацию.

‐ Заходят с запада, вдоль дороги с тополями, — сказал я. — Оба раза так заходили. И тот, кого я снял, тоже.

‐ С запада, — повторил он и поднялся, отряхивая колени. Потом посмотрел на меня сверху, задержавшись взглядом на сапогах, и спросил.

‐ Идти можешь?

‐ Могу.

‐ Пойдёшь за Матюхиным, шаг в шаг. Он первый, ты второй, и до места ни слова.

Шли мы часа полтора по скату, не выходя из леса. Матюхин вёл через кусты и открытые места обходил так, чтобы между нами и низиной всё время оставалась стена веток. Один раз он остановился и поднял руку, и мы простояли минут пять, пока внизу по просеке проезжала подвода.

Место у них было устроено за гребнем в старой лесосеке среди штабелей нарубленного и брошенного с осени леса. Сверху на штабель набросали лапника, и получилась крыша, под которой можно сидеть и лежать вчетвером, а в двух шагах темнела щель, отрытая под корнями.

Под лапником сидела девушка в ватнике и платке и писала карандашом в тетради, положив её на колено. Она подняла голову, посмотрела на меня секунды две и вернулась к тетради. У входа сидел пожилой, в немецких деревянных башмаках с обмотками поверх штанов и чистил картошку, складывая очистки в фуражку. Огня у них днём не было: варили ночью в яме, укрыв её сверху. Мне дали кусок хлеба и полкотелка холодной варёной свёклы, я съел это за минуту.

Бачурин дождался, пока я доем и выскребу котелок, застегнул куртку доверху и остановился надо мной.

‐ Выводить тебя будем не сегодня.

‐ Когда?

‐ Когда дадут окно. Сеанс через сутки, раньше тебя за реку никто не поведёт.

Группа жила не по обычным часам, а по расписанию связи. Под него подгонялось всё остальное. Сеансы были короткие, минут по восемь, и стояли в графике так, чтобы два подряд не попадали на одни и те же часы. Между ними полагалось добыть информацию, и на это оставалось от четырнадцати до тридцати часов.

Еду варили ночью в яме, укрытой сверху плащ-палаткой и лапником. Обычно это было одно и тоже: картошку и брюкву из бурта, а к ним то, что Бондарь приносил с фольварка. Воду брали из ключа под гребнем в четыреста шагах от стоянки. Ходили всегда вдвоём. Спали по очереди по двое.

Батареи Галка носила под ватником, и снимала только на время работы. Запас был выдан на весь срок задания, и взять новые было негде. Поэтому Бачурин писал радиограммы максимально коротко, а Галка перед передачей прикидывала, сколько это выйдет по времени, и один раз вернула ему листок и попросила ужать ещё на строчку. Журнал она вела сама: время, сколько групп цифр, кто принял. Во время сеанса её можно было трясти за плечо, звать и показывать хоть на танк, вылезающий из леса, она не оборачивалась. Я попробовал один раз и получил потом выговор.