Артём ответил двумя щелчками в наушниках. Потом встал справа сзади и прижался ближе обычного. Я убрал наддув и держал обороты на минималке. Мотор трясло всё сильнее, вместе с ним дрожала вся носовая часть и прыгали стрелки на приборах, а по стеклу расползалась масляная плёнка. Два правых цилиндра ему, судя по всему, разворотило, и звезда работала вразнобой. Видимость вперёди стала ни к черту, я сдвинул фонарь и смотрел вбок, а в лицо бил холодный ветер с масляной моросью. До реки оставалось двадцать пять километров. Получалось, что если мотор протянет ещё минут шесть, последние два-три километра я доберу планированием.
Но мотор продержался четыре. Гряду прошёл на четырёхстах, и оттуда было хорошо видно, что по всей верхней кромке копают: жёлтоватые полосы песка шли зигзагом вдоль скатов, и от них вниз, к деревням, тянулись отрытые рвы. Я отметил это и вернулся к приборам, давление масла упало до нуля. Дальше пошла ровная низина с канавами, и мотор сдох. Сначала загремел так, будто его сейчас вырвет, и окончательно вышел из строя. Винт провернулся два раза и замер. Стало очень тихо, только воздух свистел в открытом фонаре. Двести восемьдесят метров. Река была впереди, до неё оставалось километров пять или шесть, и дотянуть туда было нереально.
Выбирать пришлось быстро. Внизу лежали длинные мокрые луга, изрезанные канавами через каждые триста шагов, и между ними не было ни одного куска, где можно сесть с запасом. Я выбрал полосу подлиннее, вдоль канав, а не поперёк, довернул на неё и выпустил щитки. Шасси на такой полосе — верная смерть.
Перед самой землёй машину повело влево, я подхватил её и посадил на брюхо. Она коснулась мягко, дёрнулась, зарылась в землю и пошла, разбрасывая перед собой чёрную кашу. Ремни резанули по плечам, шлемом я стукнулся о прицел. Прополз шагов восемьдесят, и остановился, ткнувшись носом в край канавы.
В тишине я расслышал, как где-то рядом течет вода. Отстегнулся, выбрался на плоскость и глянул на часы: без десяти одиннадцать по нашему, московскому, а по здешнему солнцу и девяти ещё не было.
Артём низко прошёл сверху над машиной и стал кружить. Я слез на землю, отошёл на десяток шагов, чтобы он видел меня отдельно от самолёта, и поднял обе руки. Он покачал плоскостями. Потом сделал ещё четыре или пять кругов, пока хватало горючего, и ушёл на восток.
Надо было сжечь машину, по крайне мере таковы правила. Я обошёл её кругом, посмотрел на светлые вчерашние заплаты и на новые дыры рядом, на вывернутый капот, масло, стекавшее по обшивке в грязь, и прикинул, что будет, если она задымит. В этой плоской низине дым увидят за пятнадцать километров и приедут сюда не через час, а через двадцать минут. Уйти за это время по открытому лугу я не мог. Оставить машину целой вроде и не годилось, но живым летчикам это давало сутки.
Я вытащил планшет. Карту с нанесённой обстановкой и таблицу позывных изорвал на клочки размером с ноготь, набрал в горсть, отнёс к канаве и утопил, разделив на три части и опустив в трёх разных местах, каждую придавив ко дну палкой и подождав, пока размокнет и уйдёт в ил.
Из кабины забрал всё, что могло пригодиться: ТТ и две обоймы, ракетницу с четырьмя патронами, нож, часы, флягу, наполовину полную, и карманный компас, который с осени валялся в планшете без дела. Летал я в сапогах: в унтах неудобно давить на педали, и с ноября я их не надевал. Из всего, что было в тот день, мне повезло только в этом. Из еды нашлись пара сухарей и бумажный пакетик сахара, который я сунул в карман ещё за завтраком. Спички лежали в стреляной гильзе с пробкой, это Кондрат придумал ещё на Днепре, и это было самое ценное.
Парашют я вытащил и распорол ножом, отрезал два полотнища и смотал стропы: шёлк идёт на портянки, на подстилку и много чего ещё, а стропой можно подвязать что угодно от подмётки до вещмешка. Остальное запихнул под сиденье. Сахару было граммов двести, при экономии на двое суток, а если жевать по крошке, то на трое.
Восток не вариант. До реки шесть километров по открытому лугу, вдоль берега у немцев стоят посты, а на самой воде идёт шуга, и переплыть её в феврале нельзя даже здоровому человеку. Ждать, что фронт сам придёт сюда через неделю, тоже было нечего: через Одер здесь пойдут не в феврале и не в марте. Оставался запад. Гряда, лес по скатам, кусты, овраги, и до неё пятнадцать километров по прямой.
Я пошёл туда, откуда прилетел. Отошёл от машины километра на полтора, перебравшись по дороге через две канавы, и оглянулся разок. Она сидела в луговой грязи, уткнувшись носом в канаву и задрав хвост.
Первый день пролежал, считай, в земле. Нашёл место, где старая канава обвалилась и над водой образовался козырёк из дёрна и корней, влез под него, подложил шёлк и вытянул ноги вдоль откоса. Ноги оказались ниже головы и в воде. Я подгрёб под них дёрну, подтянул колени к животу, потом разулся и выжал портянки, перемотав их сухим концом наружу. И всё равно к середине дня пришлось шевелить пальцами в сапогах каждые несколько минут.
За мной приехали через полтора часа. По звуку я сначала принял их за один грузовик, потом различил второй, полегче. Они встали на дамбе, и я немного их расслышал, голоса в такой местности слышно далеко, хоть не разобрать толком. Сначала что-то кричали друг другу, потом затихли. Возились у машины долго, больше часа, и всё это время я видел только мелкие тёмные фигурки. Потом голоса стали удаляться в сторону реки. Видимо, подумали, что я ушел на восток.
Стемнело в шестом часу по здешнему времени. Я вылез, размялся как мог и пошёл на запад по компасу. Прогулка предстала та еще. Между канавами луг, а через каждые триста-четыреста шагов канава с водой шириной в три-четыре метра, глубиной по грудь с отвесными краями. Лёд у краёв держался тонкой коркой и обламывался под руками. Каждую я переходил одинаково: спускался, шёл по дну, держа над водой пистолет и спички, вылезал на той стороне на карачках и вытряхивал воду из сапог. За ночь перешёл одиннадцать таких мест, то есть почти четыре километра.
Мосты через канавы были, и дороги тоже, по ним всю ночь шло движение. Потому я к ним и не совался: дорога идёт по дамбе, и человек на ней виден на фоне неба за версту. С востока на запад тянулись повозки: крестьянские телеги с высокими бортами, гружённые узлами, поверх узлов сидели дети. Обратно на восток ехали грузовики и трактор с прицепом, там лежало что-то в брезенте длиной с телеграфный столб. Один раз прошла колонна пешком, человек шестьдесят, с лопатами на плече.
Часа в три ночи я подошёл к дамбе слишком близко. Лёг в траву у подножия и лежал, пока походил обоз: скрип колёс, шаги, чужая речь, лошадиное фырканье в семи шагах над головой. Один остановился прямо надо мной, отошёл к откосу и стал мочиться, все это стекало по траве в метре от моего плеча. Потом он застегнулся и побежал догонять своих.
К утру я вымок и трясся от холода так, что стучали зубы. На краю поля стоял длинный бурт в половину моего роста: картошку тут ссыпали прямо в поле грядой, укрыли соломой и присыпали сверху землёй. Этот был уже початый. С южного конца его разрывали, брали и заваливали обратно кое-как, земля сбоку осыпалась, солома вылезла наружу, и всё, что лежало с краю, прихватило морозом. Я выгреб оттуда с десяток картофелин и завалил обратно, как было. Мороженая картошка сладкая и водянистая, но грызть её можно.
Светало, и дальше идти было нельзя. Я оглядел луг: до ближней канавы триста шагов, а лежать ещё день в сырости мне совсем не хотелось. Тогда я вернулся к бурту и полез в него сам. Разгрёб осыпавшийся бок пошире, сделал в соломе нору, влез ногами вперёд и присывал за собой землю и солому так, чтобы снаружи выглядело неприметно: разрытый с угла бурт, каких по этим полям стояло немало.
Внутри было не тепло, но сухо. Вход я заткнул неплотно, оставив у самой земли щель в полторы ладони, через неё было видно полосу луга шагов на тридцать: трава, колея и кусок неба над ней.
Днём дважды мимо проходили люди: шаги по мокрой траве, женские голоса, стук пустой корзины о колено. В щели показались валенки, обрезанные поверху, и подол. Один раз корзину поставили на землю в двадцати шагах, и стояли над ней долго, переговариваясь. Я лежал, уткнувшись лицом в солому, и дышал через рукав. Потом корзину подняли и понесли дальше. За картошкой они ходили к другому бурту за полверсты. Я слышал, как там разгребали землю.
