Подъём назавтра был в половине пятого.

Тринадцатого первое, что я увидел из землянки — водовозку на дальнем краю поля. Лошадь шла шагом, из крана под задним обрезом бочки текла вода на разбрызгивающую доску, и за подводой оставалась тёмная полоса шириной метра в полтора.

С пылью мы намучались будь здоров. После восьмого не упало ни капли. Ещё десятого Клава ругалась, что колья в раскисшей земле не держатся, а к тринадцатому верхний слой превратился в муку. С востока задул сухой ветерок и как следует просушил поле. Пыль от винтов вставала выше хвоста и в безветрие держалась над полосой минуты три. О взлете парами и речи быть не могло: ведомый входил в это облако и вылезал где придётся. Батя развёл интервал до сорока секунд и велел брать в сторону от чужого следа. Теперь шестёрка собиралась над точкой дольше, чем шла потом до передка. Поливали не всё поле, а начало разбега и рулёжку, воду брали из ерика за станицей, ходка за ходкой, и ко второму вылету от неё не оставалось следа.

Кондрат каждый вечер лазил с тряпкой в воздухозаборник и потом эту тряпку показывал мне.

‐ Ты глянь, командир. Это ж не пыль. Это наждак.

Про то, что к июлю будем цедить масло через портянку, он больше не шутил. Масло меняли чаще положенного, свечи выкручивали через день, а Заболотный протирал очки подолом и объявлял в воздух, что при такой пыли моторесурс уйдёт вдвое быстрее срока.

У меня от неё к вечеру начинался кашель. Клава заметила это и предложила банки. Я отказался, вспомнив, как она искреннее старалась меня подлатать в декабре.

Зато рубец на солнце вёл себя прилично: зимой он тянул кожу, а тут отпустил совсем. Правда загар на него не ложился, но это пустяки.

Боевых в тот день нам не дали. Голубь до обеда возил новичков по кругу и в зону, Зимину досталось два полёта подряд, и он вылезал из кабины красный и мокрый, порываясь объяснить, где именно понял свою ошибку. Мне к вечеру поставили новый маслорадиатор.

На земле после Крымской стало тихо. Немцы сели на рубеж и закопались, наши в него уткнулись, и обе стороны занялись подвозом. Раз наступление встало, ковырять рубеж полагалось авиации.

Четырнадцатого связной У-2 привёз бумагу, из которой следовало, что завтра к нам приедут договариваться.

Прибыли в шесть вечера двое на полуторке, когда мы отлетали свои три вылета и машины уже стояли зачехлённые. Капитан Бирюков, комэск бомбардировочного полка на Пе-2, и с ним штурман, фамилию которого я не разобрал и потом всю неделю называл просто штурманом. Бирюков был маленький, широкий, с выгоревшими добела бровями и с планшетом, распухшим так, что клапан не закрывался.

Сели в землянке третьей эскадрильи при двух лампах: Батя, Голубь, Кузьмин, Захарыч, я и Заболотный сбоку.

Бирюков разложил карту, придавил углы и заговорил.

‐ Взлёт у нас в семь ноль пять. Над излучиной я буду в семь тридцать две. Не в тридцать, а в тридцать две. Если вас там нет в тридцать четыре, я иду один: время над целью мне назначено, и двигать его я не могу.

‐ Будем, — Батя пометил на своей карте.

‐ Высота две двести, держу до сброса. На боевом я не маневрирую вообще, что бы там ни лопалось. Прошу понять сразу, чтобы потом не удивляться.

‐ Понимаем.

‐ В прошлый вторник нас водили. — Бирюков положил ладонь на карту. — Как началось, они всей группой ушли вверх драться, я это даже видел, красиво. А мне в хвост зашли двое и ковыряли четыре минуты. Четыре минуты, товарищ капитан. Я потом два экипажа хоронил.

Голубь качнулся вперёд.

‐ Так вы чего хотите? Чтоб мы рядом висели и смотрели, как вас бьют?

‐ Я хочу, чтобы шестёрка шла со мной. Со мной, а не над районом. Те, что выше, пусть дерутся сколько влезет, это их работа. А эти шесть чтоб я видел.

‐ Мы у вас в строю висим как привязанные. Истребитель живёт скоростью, а вы её не даёте.

‐ Ножницами ходите.

‐ Мы и ходим. Только на ножницах я горючего жгу вдвое, а его у меня на двадцать минут над целью и ни минутой больше.

Батя дослушал и погасил спор.

‐ Шестёрка идёт с вами. Четвёрка выше на восемьсот. Отход с превышением, домой вас доводим до излучины. Отставших не бросаем.

‐ Вот, — Бирюков ткнул пальцем. — Вот последнее и запишите себе.

‐ У меня записано.

Потом они с Заболотным сводили волну: станция у Бирюкова своя, у нас своя, и надо было устроить так, чтобы хоть как-то можно было переговариваться. Определили и сигналы, если радио сядет: покачивание с креном — «атакованы сзади», выходят вперёд и вправо — «идём домой»; со стороны бомбардировщиков красная ракета — «отстал, прикройте». Штурман всё это время молчал и в конце попросил кипятку.

Шестнадцатого поднялись в четыре.

Батя ставил задачу у капонира, при фонаре.

‐ Девятнадцать машин, исправных четырнадцать. Идут десять. Непосредственное прикрытие — шесть, ведёт Голубь. Ударная четвёрка — Кузьмин, превышение восемьсот. Соколов с Ситниковым — в шестёрку, слева от строя.

Он поднял голову и посмотрел на меня так, что захотелось ослабить ворот.

‐ Соколов. От девятки не отрываться ни при каких. Даже если он тебе перед носом брюхо покажет. Понял?

‐ Понял, товарищ капитан.

‐ Ты каждый раз понимаешь, а потом уходишь.

Время назначал не Батя, а Бирюков, так что до семи мы просидели у капониров. Барабаш за три часа дважды сходил к кухне и перемотал портянки. Взлетали с интервалом, и пыль всё равно догоняла. Я оторвался, убрал ноги и с минуту шёл, ловя мутное солнце сбоку, потом выбрался наверх к синеве.

Собрались над излучиной без опоздания. Девятка «пешек» шла тремя звеньями, плотно, как на параде, и солнце обводило им верхние кромки плоскостей. Я пристроился слева и чуть выше передней тройки.

Идти с ними было отдельной работой. Газ я подстраивал непрерывно и помнил, что запаса нет. Скорость истребителю нужна раньше, чем понадобится: разгон с их трёхсот шестидесяти до своих четырёхсот с лишним — это секунды и километр неба, а когда тебе заходят в хвост, ни того, ни другого уже не дают.

Голубую линию мы прошли на второй минуте после излучины. С воздуха она, конечно, не выглядела как прямая: лиманы в камыше, дороги между ними на насыпях, вдоль насыпей россыпь ячеек и разрытая земля.

Зенитки включились за три минуты до цели. Сперва клали ниже и правее, потом пристрелялись. Разрывы вставали чёрными кляксами и уходили назад. Одна вспухла прямо в строю, между вторым и третьим звеном. Никто не шелохнулся.

‐ Кама, я Верба. Ложусь на боевой, — сказал Бирюков скучающим голосом.

Девятка легла на боевой. Я отошёл в сторону и вверх, чтоб не мешать и чтоб солнце не било в глаза.

Бомбы пошли одновременно от всех девяти. Сверху это выглядит нелепо: из-под машин сыпется мелочь, крутится и отстаёт, а потом внизу встаёт пыль полосой. А потом понимаешь, что полоса эта в километр.

Дальше — разворот вправо со снижением, и вот тут они, наконец, разогнались, а мы ожили.

Сверху отозвался Кузьмин:

‐ Я третий. Четвёрка справа сверху, работаю.

Я их не видел. А Артём заметил.

‐ Пятый, я второй! Пара снизу сзади, идут под строй!

Я перевалил на крыло и упал вправо и вниз, разворачиваясь навстречу. Двое шли с набором, целясь в замыкающее звено, ведущий уже начал доворот. Дистанция была метров четыреста, и я знал, что с четырёхсот ничего не выйдет. Но ударил всё равно.

Трассы прошли перед ним, и он дёрнулся вниз — то, что надо. Атака сорвалась, замыкающая тройка прошла, стрелки у них замолотили. Второй «худой» полез вверх, я за ним не пошёл.

Артём остался справа сзади и не отстал ни на метр. Месяц назад он бы вылез вперёд. Потом стало тесно. Сверху свалилась четвёрка Кузьмина, кто-то прошёл поперёк, чей-то мотор тянул на восток белой нитью, в эфире хаос: позывной, высота, «прикрой», треск. Я держался левой стороны, трижды выходил на тех, кто лез под строй, и никого не достал: стрелять приходилось издалека только чтобы отогнать.