— У нас других и не бывает.

— Я же и говорю, примитивный мир. Вот, смотри, — у него в руках возникла ветка.

— И?

— Что «и»? Не узнаешь сильномогучую вещь? Да в ней магии больше, чем во всем вашем мире! Помню, одна дама вот точно такой же, но другой давала по мордам демону. Зубы и кровища так и летели в разные стороны! А потом она ее посадила, и из нее вырос дуб, вокруг которого ходил кот.

— Зачем ходил?

— Зазывалой подрабатывал. Из дуба того гостиницу сделали. Для антуражу цепь золотую на входе повесили. А кот народу сказки рассказывал, да заманивал всякими винами заморскими и русалками распутными.

— Зачетное место, — вдохновился я.

— А ты думал! Как-нибудь свожу тебя туда на экскурсию. Ну что, готов к боли?

— Не готов, но у меня есть один вопрос. Личный.

— Спрашивай. Все умею, все могу. Я ведь добрый Э-ЭХ и это мое э-эхо, — заржал он какой-то своей шутке.

Я вообще понял, что с юмором у него не того. Правда, говорить об этом опасался — фиг его знает, что там у двинутых богов на уме.

— Можно вернуться назад во времени? Ну, лет на пятьсот. С хвостиком.

— А большой хвостик?

— Плюс-минус пара лет. Мне важен сам факт.

— Ну, на год можно, — задумался он. — Даже на два. Но чтобы прям на пятьсот… Это ж надо реку времени переплыть вспять.

— Поясни.

— Ну, представь себе огромный водопад, высотой в сотни километров. Ты маленькая щепка — без магии, сломанная, тонкая, беспомощная, отданная на потеху течению. И вот тебе надо подняться по этому водопаду на самый верх. Шанс, что получится, ниже арифметической погрешности.

— То есть, совсем нельзя?

— Знаешь… За долгое время путешествия по мирам я повидал всякого. И часто мне говорили, что так не бывает, что это невозможно. Но я брал и делал. И видел, как подобное делали смертные. Редчайшие представители, крупные алмазы среди общей серой массы. У них была цель, и они шли к ней. Могли и не дойти, но, по крайней мере, они сделали все, чтобы добиться ее. Такие души на вес золота, и им рады в любом пантеоне.

Так что если чего-то решил — действуй или сдохни в процессе. Не останавливайся, не оглядывайся, не слушай мнение других. Они не знают того, что знаешь ты. И тогда, быть может, у тебя и появится шанс. Не знаю, зачем это тебе, но, надеюсь, у тебя получится. И нет, я не смогу тебе помочь, даже если бы захотел. Невозможное ты должен сделать сам, без постороннего вмешательства. И тогда вселенная, видя твои усилия, может и сжалиться над тобой.

— Я понял тебя. Спасибо за совет. А теперь я готов. Погнали, чего кота за яйца тянуть.

— Уважуха тебе, бро. Прям горжусь тобой. Ты правильный пацан, и за это я кое-что сделаю для тебя, кроме того, что уже обещал. А теперь — па-а….ехали!

Опять я моргнул, но если честно, то лучше бы не моргал.

Представьте, что в кишащий, бурлящий котлован, где бурлит месиво из ваших внутренностей в предсмертных спазмах, опускается безупречно стерильный, сияющий холодным светом скальпель размером с небоскреб. Вот было похоже на это.

Боль не исчезла. Она умножилась. Но изменила свою природу. К дикой, хаотичной агонии распада добавилась строгая, неумолимая, архитектурная боль созидания. Нет, не так. Не созидания. Пересборки.

Сначала — стабилизация. Я почувствовал, как ледяные щупальца чужого присутствия проникли в каждый уголок, в каждую клетку того месива, что от меня осталось. Они заморозили процесс распада. Не остановили боль. Они законсервировали хаос. Кровь перестала растекаться. Клочья тканей замерли на месте, как желе. Мое разорванное сердце было схвачено в ледяной, но бережный кулак, восстановлено и заставлено чьей-то непреклонной волей биться. Раз. Еще раз. Медленно, механически, как насос на аварийном питании. Это была еще не жизнь. Лишь приостановленная смерть.

А потом началось самое чудовищное.

Я почувствовал, как внутри меня начинают ползти миллиарды невидимых нитей, холодных, как космос, и острых, как бритва. Они пробирались сквозь кровавую кашу, находили обрывки сосудов, концы нервов, клочья мышц. И начинали их стягивать. Не как швы. Как живую, растущую паутину. Это было похоже на то, как если бы тело было ковром, изрезанным в клочья, а теперь каждый клочок тянули назад, к соседнему, сшивая в единое полотно не нитями, а самой тканью пространства.

Боль была запредельной. Каждое такое «сшивание» отдавалось в том, что осталось от моего сознания, ослепительной молнией. Я метался в клетке собственного черепа, пытаясь сбежать, отключиться, умереть по-настоящему. Но присутствие не отпускало. Оно удерживало меня здесь, в самом эпицентре пытки, заставляя ощущать каждый микроскопический акт реконструкции.

Печень. Я чувствовал, как ее разорванные доли, плавающие в крови, будто притягиваются магнитом. Как края ран смыкаются без шрамов, клетки делятся с невероятной, раковой скоростью, но под строжайшим контролем. Как протоки и сосуды протягиваются сквозь новую ткань, как корни.

Легкие. Их лопнувшие альвеолы надувались заново, как микроскопические шарики. Ребра, выломанные ударной волной, вытягивались из плоти, очищались от крови и стыковались друг с другом с тихим, внутренним щелчком, который отдавался в позвоночнике скрежетом.

Кишечник… Боже, кишечник! Чудовищный лабиринт из рваной плоти, который теперь расправляли, как спутанный шланг, и сшивали воедино, метр за метром. Это было самое унизительное, самое животное ощущение.

И сквозь всю эту боль, этот хаос ремонта, я начал чувствовать нечто иное. Присутствие работало не только с плотью. Его холодные щупальца проникали глубже. Туда, где у магов пролегают эфирные каналы — невидимые пути для внутренней силы.

Они у меня были, конечно. Заурядные, довольно узкие, как проселочные дороги. Теперь же по ним проходил ледник.

Он не чинил их. Взрывал и перестраивал. Старые, хлипкие каналы лопались под напором его силы, а на их месте возникали новые. Широкие, как автострады, выстланные не моим, а его сияющим, иным веществом. Это было похоже на то, как если бы тебе в спинной мозг влили расплавленный металл. Боль от трансформации души была тоньше, острее, страшнее физической. Я чувствовал, как меняется сама моя суть, как в нее вплетается чужеродная, нечеловеческая мощь.

А в самом центре, там, где у магов находится магический источник — тусклое, мерцающее пламя воли — теперь разгоралось Солнце. Холодное, безжизненное, но невероятно мощное.

Присутствие не просто подпитывало мое пламя. Оно заменяло его своим реактором. И каждую секунду эта новая сила грозила разорвать мое, еще не восстановленное до конца, тело изнутри. Я был глиняным горшком, в который наливали жидкий титан.

И тут открылся второй фронт боли. Боль удержания…

Тело, это жалкое, перестраиваемое тело, не могло вместить в себя бога. Оно трещало по швам. Кости, только что сросшиеся, стонали под давлением. Мышцы, наращенные заново, дребезжали, как струны, натянутые до предела. Кожа горела изнутри, пытаясь сдержать этот невыносимый свет.

Присутствие тратило колоссальные усилия не только на восстановление, но и на то, чтобы сжать само себя, уменьшиться, заключить свою бесконечность в хрупкую оболочку из плоти и костей. И каждое такое «сжатие» отзывалось во мне новой волной экзистенциальной, раздавливающей боли. Меня не просто чинили. Меня использовали как бандаж для целой вселенной.

Временами я сходил с ума. То, что я называл «собой», рассыпалось под этим напором. Оставались лишь базовые инстинкты. Инстинкт выживания, загнанный в угол и обезумевший от ужаса. Инстинкт самосохранения, который кричал, что лучше смерть, чем это. И одна-единственная, навязчивая, спасительная цель, за которую я цеплялся, как утопающий за соломинку: НЕ СОЙТИ С УМА ОТ БОЛИ.

Это стало моей мантрой. Моей единственной мыслью. Я не думал о том, кто я, где я, что случилось. Я лишь создавал внутри себя некий психический кокон, стену из последних ошметков воли, которая только и повторяла: выдержи, выдержи, не сойди с ума, выдержи, выдержи…