‐ И не увидит, пока летает раз в неделю. — Голубь отряхнул колено и поднялся. — Машину ему дадут в конце месяца, я поставил его в заявку. А пока дай ему пару. Не себя, а пару. Чтоб рядом был человек, за которого страшно.

Разбивать пару, сложившуюся с зимы, я не стал. Решил через день брать его вместо Артёма. Тот на это ничего не сказал, только в такие дни приходил на стоянку раньше всех и торчал у моего капонира, пока мы не садились.

В тот же день нам дали баню. Ставили её до этого сами: готового сруба не нашлось, целой деревни рядом не было. Пахомыч взял двух механиков, свалил десяток сосен и срубил её за шесть дней, невысокую, вросшую в склон. Каменку сложили из битого кирпича от печных труб, дверцу приспособили от немецкой печки. Полок вышел в один ярус, зато во всю стену. Топили по-чёрному и потом полчаса выветривали.

Воду грели в двух бочках. Веники Пахомыча наконец кончились. Он достал их из-под нар, где они переезжали с августа сорок второго, развязал, и первый же рассыпался у него в руках трухой. Второй тоже.

‐ Это климат, — объявил он в пространство. — Тут сырость, а потом сушь. Они у меня в Дубровке как новые лежали.

Кругом стоял березняк, и лист на нём только развернулся мелкий и клейкий. Артём с Гавриловым за час наломали на весь полк. Пахомыч смотрел на них с сомнением и заметил, что резать надо после Троицы, но взял.

Ковригин прибил у входа лист с графами и объявил, что расписываться будем после, а не до.

‐ Почему после? — спросил подошедший Петр.

‐ Потому что вдруг вы сперва распишетесь, а потом очередью поменяетесь.

Пошли партиями по восемь. Я забрался на полок, Кузьмин устроился рядом и подпевал что-то мелодичное себе под нос. Косых вымылся первым, а потом стоял в предбаннике одетый, ждал остальных.

Вечером Аркаша достал гармонику. Стихи он переписал в тетрадь ещё в марте из дивизионки, а мелодии у них с Лукиным оказались разные: Аркаша привёз свою зимой от связистов, Лукин свою от танкистов на Днепре, и каждый держался за собственную. Гаврилов сказал, что может где-то есть и третий вариант, который будет получше их.

‐ Так это ж печатали без нот, — Аркаша листал тетрадь. — Слова есть, а чья музыка, никто не знает.

Кончилось тем, что Лукин заиграл свою, Аркаша через восемь тактов подхватил, и спорить стало не о чем. Песня была любимая многими, про огонёк в окне, который девушка не гасит, пока её парень на фронте. Слушали человек двадцать, и Спиридоныч стоял у котла с полотенцем через плечо и не уходил.

Рисунок дома я к тому дню переделал, чтоб было все, как Петр просил: крыльцо на юг, сарай отдельно, наличники с прорезью и груша за домом. Пётр посмотрел его на свету, свернул трубкой и ушёл в землянку писать письмо.

С пятого мая по ночам пошли эшелоны. Днём на дорогах не было никого. Движение через станцию Гряда в двадцати километрах восточнее шло ночью. И с рассветом всё это надо было куда-то девать: в лес, под сети, в балки, куда днём никто не заглядывал.

Косых к тому времени сдал мне четырнадцать листов. На последних у него появились стрелки, река шла в правильную сторону, да и сам стал держаться увереннее.

Двенадцатого мая в семь утра «Вяз» дал нам работу. На Гряде под разгрузкой стояли три эшелона, и с запада на них шло восемь «лаптёжников» под прикрытием. Подняли шестёрку. Ведущим я, слева Артём, за нами Аркаша с Тюриным, замыкали Кузьмин с Лапшиным. Косых остался на земле: на такую работу я взял тех, кто ходит парами с зимы.

Встретили их километрах в десяти от станции: строй пеленгом ниже нас и четвёрка «фоккеров» выше и сзади.

‐ Кама, я первый. Третий, верхние ваши. Мы по нижним, сверху.

Кузьмин пошёл вверх, а мы вчетвером свалились на пикировщики раньше, чем те начали заход. Первого я догнал сзади и снизу из-под хвоста куда стрелку не довернуть, и дал с полутора сотен по правому крылу и мотору. С него посыпались мелкие куски, он завалился вправо и выпал из строя вниз. Второй сбросил в поле, не доходя до станции.

Дальше стало теснее. Сверху пришли «фоккеры»; Кузьмин придержал не всех, и один прошёл через нас насквозь, стреляя на ходу.

‐ Первый, снизу справа один!

Голос был Лапшина, и снизу справа действительно лез «фоккер», решивший подойти оттуда, где я его не увижу. Я перевернулся через крыло и ушёл под него вниз. Но «фоккер» успел рвануть вперед и выше. Я дал вдогон, не попал и отпустил.

Аркаша в это время догонял «лаптёжника», уходившего на запад со снижением. Настиг он его над лесом и сбил чисто с полусотни метров. Эшелоны на Гряде не тронули: одна бомба легла в тридцати метрах от четвёртого пути, порвало провода, и всё.

Тот, которого я взял в начале, до земли дошёл. Нашли его к вечеру в трёх километрах от станции в болоте: пятно и масло на воде, обломков со дна не достали. В дивизии решили не записывать.

Домой пришли вшестером. У Артёма насчитали шесть пробоин по левой плоскости, три из них насквозь, все они предназначались мне. Батя вечером сел писать на него наградной.

Разбор в этот раз вёл не он. Голубь развесил на доске схему, нарисованную от руки, и гонял нас по ней сорок минут: где была четвёрка прикрытия, почему Кузьмин отпустил двоих, зачем я тянул вдогон, когда уже было ясно, что не достаю. Батя стоял сзади у входа и не вмешался ни разу. Один раз он открыл рот, и Голубь, не оборачиваясь, сказал, что сейчас дойдёт и до этого.

Косых встретил нас у стоянки с бланком в руках. Пока нас не было, над полем прошёл на большой высоте немецкий разведчик с юга на север, а потом отвернул на запад. Косых записал время, курс и высоту, как сумел, а сверху нарисовал лес и болото с тем самым ложным аэродромом. Всё было на месте.

‐ Он туда смотрел, товарищ старший лейтенант. Он два раза над ним прошёл.

‐ Хорошо. Отнеси Заболотному.

‐ Заболотному, понял.

Он побежал через поле, размахивая листом, а Патрон, который забросил гильзы и таскал к землянке оружейников уже еловые шишки, поднялся и захромал следом.

Вторая половина мая прошла так, будто нас тут и не было. За линию нас не пускали. Работали над своей стороной: прикрытие района, дежурное звено с рассвета, изредка перехват одиночного разведчика, который приходил на семи тысячах и уходил до того, как мы до него добирались. В воздухе полк держал столько же машин, сколько в апреле, притом, что на земле их стало вдвое больше.

Двадцать восьмого перегонщики пригнали ещё четыре. Одну отдали Косых, он обошёл её три раза кругом, потрогал хвостовое колесо, потом заглянул под капот, где всё равно ничего не понимал.

В тот же день Аркашу с Тюриным перевели во вторую эскадрилью: её разворачивали заново с конца апреля и брали туда по готовой паре из каждого звена. Аркаша сходил выяснить к Голубю, потом к Бате и вернулся собирать вещи.

Счет у меня до этого не сходился. На четыре машины приходилось шесть человек, из них двое безлошадных — Косых с ноября и Ремизов с апреля, которого после госпиталя и не выпускали в воздух. Теперь стало четверо на четыре.

Ремизова я поставил Косых в пару в тот же вечер. Ремизов пришёл с наземным эшелоном в конце апреля, до нас воевал полтора месяца в другом полку, был сбит на девятом или десятом вылете и с марта лежал. Осколок вынули из-под лопатки, рука поднималась не до конца, и каждое утро он шагал пальцами по косяку вверх насколько мог, как ему велели в госпитале.

‐ Летал когда последний раз? — спросил я.

‐ В марте. Двадцатого. Нет, девятнадцатого, двадцатого я уже в санитарном ехал.

Косых на назначение отреагировал так, что я не мог понять, доволен он или нет. Он посмотрел на Ремизова сверху вниз и спросил, какого тот года.

‐ Двадцать четвёртого.

‐ Двадцать четвёртого, — повторил Косых. — Я двадцать третьего.

На этом старшинство было установлено, и дальше он гонял его по стоянке два часа, показывая на ящиках то, что Аркаша когда-то показывал Тюрину.