Голубь наблюдал за этим от землянки оружейников, где сидел со своими ведомостями. Теперь он располагался там каждый вечер: комэск пишет вдвое больше бумаг, чем командир звена, и Голубь делал это так же, как летал — молча и не отвлекаясь.

Летнее обмундирование привезли в начале июня, и полк на два дня сел за иглу. Гимнастёрки пришли новые, но не на всех, и старые надо было привести в порядок, потому что Ковригин объявил, что летом смотреть будут строже, а на кого именно, он не уточнил. Подворотнички резали из простыни, которую он же и выпросил в БАО. Сапоги были у всех разбиты после весны.

Пахомыч сидел на чурбаке с колодкой между колен и работал дратвой, отпуская советы через плечо. Кузьмин чинил своё сам, ниткой в четыре сложения, перекусывая её зубами и глядя на шов против света.

Ремизову сапоги достались на размер больше. Он честно наматывал портянку в два оборота, но нога всё равно гуляла.

‐ Ты не портянкой набирай, — Кузьмин отобрал у него сапог и заглянул внутрь. — Ты стельку положи в два слоя, войлок под пятку. С портянкой за час собьёшь ногу.

Стельку он ему вырезал сам ножом по чурбаку и оба слоя прошил по краю. Клава резала из немецкого кожаного чехла нашивные заплаты на локти, взамен ничего не просила, просто велела не мешать.

Я в те два дня подшил свою старую гимнастерку, в которой стоял на построении в марте, и обнаружил, что ткань на груди держится больше на кружках из кожи, которые мне вырезал Кондрат.

Немец за весь июнь наше поле так и не нашёл. Зато по чужому макету за болотом отработал в первой половине месяца ещё трижды, и мы каждый раз слушали это из-под лапника и считали заходы.

Комары к июню перешли из бедствия в разряд погоды. Полковой врач выдал какую-то мазь, которую он называл заумным словом, а Спиридоныч — дёгтем с кремом. Хватало её на полтора часа. Пахомыч как-то сказал, что его комар не берёт по причине сорока лет курения, и соврал: утром у него на шее было столько же укусов, сколько у всех.

Одиннадцатого июня пришла первая настоящая гроза. Шла она с запада, и на поле собрались все, кому не надо было работать. Над лесом стояла чёрная стена с рыжим низом, и внутри нее то и дело вспыхивало.

‐ Успеем машины дочехлить? — Заболотный держал очки в руке и щурился на запад.

Я посчитал от вспышки до звука. Вышло около двадцати.

‐ Километров семь. Минут десять у нас есть.

‐ Это откуда семь?

‐ Считаешь до грома и делишь на три. Три секунды — километр.

Он снял очки, вернул их на нос и дёрнул дужкой с проволокой. Потом сходил в землянку, вынес карту, нашёл на ней озеро с той стороны и сказал, что до озера как раз семь, а значит, гроза сейчас над ним.

Накрыло нас через двенадцать минут. Дочехлили всё, кроме двух машин у дальнего капонира, и с этого дня Заболотный считал грозы сам.

К середине июня стало ясно, что я ошибся. С весны я был уверен, что летом сорок четвёртого будет Белоруссия. Масштабная операция, названная именем полководца. Я решил, что начнётся это в первых числах июня, ведь это начало лета.

Первые числа прошли. Затем десятое, пятнадцатое. Ночью через Гряду тянулись составы, днём на дорогах пусто, а мы чехлили машины, меняли лапник и штопали локти. К двадцатому я перестал ждать и начал думать, что перепутал год.

Сколько там было наших дивизий, я не помню. В учебнике было страницы полторы текста, и мне запомнилось фото, на котором пленные шли колонной по мостовой, а по краям стояли люди и смотрели.

Шестнадцатого мы ездили в лес и привезли оттуда две пилотки земляники. Ехали за жердями для настила под сети, а земляника попалась по дороге на старой вырубке, где солнце достаёт до земли. Артём увидел первым и заорал так, что Спиридоныч, дремавший в кузове, подскочил. Собирали в пилотки, потому что больше не во что.

На обратном пути мы завернули к деревне, от которой остались одни трубы. Земля за землянками была вспахана и зеленела, полоса шла ровная, длинная, огибая обгорелый угол.

Старик вышел к машине сам. Пахал он на себе вдвоём с невесткой, потому что лошади так и не было, а семена выменяли в соседней деревне. Взошло, по его словам, хорошо. Он сказал это и бережно потрогал ближний стебель. Большую часть ягоды мы отдали детям.

По вечерам у нас теперь читали стихи, и я к этому оказался не готов. Началось с того, что Аркашину тетрадь взял почитать Ремизов и попросил переписать себе три штуки. Тетрадь пошла по рукам. По вечерам в землянке стояла тишина, какой там сроду не было, — сидят и скрипят.

Аркаша бдительно следил, чтоб чего не попортили и спорил из-за одного слога, доказывая, что в дивизионке напечатали неправильно и что он слышал, как читали по-другому.

‐ Тут «и» лишняя. Без неё ложится, а с ней спотыкаешься.

‐ Так напечатано же.

‐ Мало ли что напечатано. Наборщик тоже человек.

Двадцать второго нас собрали в третьем часу дня. Батя стоял у карты, придавленной по углам всё теми же гайками, и говорил минут пять. Дивизия переходит на боевую работу с завтрашнего дня. Радио на перелётах держать выключенным до последнего. Готовность номер один с трёх ноль-ноль. Дальше пошли высоты, ярусы, позывные и время смены, я записывал, а сам приметил число. Двадцать третье, значит.

‐ Соколов.

‐ Я.

‐ Пойдёшь ведущим восьмёрки. Смена сорок минут, потом вас меняют. Не увлекайся. — На последней фразе Батя посмотрел на меня на этот раз мельком без прощупывания.

По итогу двадцать третьего мы никуда не полетели. С рассвета с северо-востока шёл гул, ровный и далёкий, к обеду стало понятно, что там началось. У нас было пусто. Подняли одну пару над своим районом, она вернулась ни с чем, и до вечера полк простоял в готовности. Батя ходил вдоль стоянки и ни с кем не разговаривал.

Ночью я не спал, и не я один. Часов с одиннадцати над нами пошли на запад У-2. Шли не строем и не группой, а вразнобой поодиночке, с промежутками в минуту-полторы, и это тянулось всю короткую ночь без перерыва. Мотор у них слышно долго: сперва подходит, потом будто висит над головой, удаляется, и не успевает затихнуть, как уже подходит следующий.

Тищенко писал в мае, что ночи стали короткие и что за ночь у них выходит вдвое меньше, чем зимой. Я лежал и считал их. На четвёртом десятке сбился. Если он и был там, я не мог этого узнать.

В четыре утра туман поднялся по грудь, а сверху над ним было чисто. С трёх ноль-ноль мы сидели одетые. Часов с четырёх с востока слышалась артиллерия, и это было не как под Прутом и не как в марте: тут били сплошняком без пауз.

Нас не подняли ни в шесть, ни в семь, ни в девять. Туман осел на кустарник, а выше шла рваная облачность метрах на двухстах. Штурмовиков над передним краем не было слышно — значит, сидели на месте и они. Спиридоныч, впервые за два месяца получивший право развести огонь при свете дня, варил и был до того доволен, что даже никого не ругал.

В двенадцать облачность как будто сдуло. Не то чтобы разъяснило совсем, но верх поднялся на девятьсот, и в просветах проглянуло солнце. Через двадцать минут после этого мы выдвинулись.

Восьмёрку я развёл по ярусам ещё на земле у плоскости, как завёл с зимы: нижняя четвёрка на восемьсот под самой кромкой, Кузьмин со своими двигаются поверху, смотрят вниз через прогалины в облаках. Косых с Ремизовым шли внизу справа от меня. Косых получил единственное указание: смотреть назад и вниз и докладывать всё, что увидит, даже если ему покажется.

‐ Даже если покажется, — отозвался он.

Квадрат нам достался над самым прорывом, там, где через передний край шла дорога с гатью через низину. Внизу это выглядело будто кто-то распорол землю поперёк. Дым от переднего края стоял стеной километра на три и наклонялся к югу. Дорога была забита нашими, и всё это тащилось на запад очень уж медленно.

‐ Кама, я Вяз. Ниже вас слева работают горбатые, прикрытие у них своё. Смотрите на запад.

Первые двадцать минут на западе ничего не было. Потом из-под кромки вырулила группа. Шли они на другую цель и нас поначалу не видели: девять «лаптёжников» и над ними пара прикрытия. Целились они на гать.