Он полез оценить ущерб, а я быстрым шагом двинулся к землянке. Я скрыл ранение не из геройства. Исправных на утро было шестнадцать, лётчиков больше, чем машин — замена мне нашлась бы. А вот пару пришлось бы ломать: Артёма отдавать чужому ведущему на четвёртые сутки. Врачу это было бы неважно, он бы снял. Рукав я перетянул сам за землянкой, разорвав индивидуальный пакет зубами. Кровь шла несильно и скоро остановилась, а вот рука к обеду распухла и в локте не гнулась до конца.

За обедом Спиридоныч подъехал с термосами прямо к капонирам. Аппетит у большинства был не ахти, но он по-прежнему наливал всем как должно. Мне добавил второй черпак без разговоров и посмотрел, как я беру котелок.

‐ Ты чего одной рукой?

‐ Отсидел.

‐ Руку что ли?

‐ Да вообще все. — отмахнулся я и отошел.

Патрон к грохоту за неделю привык и снова таскал гильзы, приволакивая слегка заднюю лапу. За обед принёс три штуки.

Третий вылет был в час на прикрытие войск, и вышел самым тяжёлым. Нас держали над квадратом двадцать пять минут и пробовали на прочность трижды. В последний раз наверху оказалось столько народу, что Голубь увёл всех к самой земле, и домой мы шли на бреющем, распугивая обозы.

Зато Лапшин наконец выстрелил, и не впустую: довернул сам, без команды, и сбил с хвоста Кузьмина пристроившегося «мессера». Ведущий потом со смехом недоумевал.

‐ Я ему говорю — молодец. А он молчит. Я говорю — Лапшин, ты слышишь, ты молодец? А он мне: «А я не понял, попал или нет».

Клава набивала мне ленты молча, а когда я подошёл, разогнулась с усилием и посмотрела на рукав.

‐ Меченый, у тебя гимнастёрка мокрая.

‐ Так жара ведь.

‐ Ага. Верю. — Она прижала звено большим пальцем и уложила ленту.

Четвёртый пошли в шесть вечера, и к нему я уже понимал, что зря все это с раной затеял. Рука не гнулась, левый глаз слезился и косил на низкое солнце. Вылет вышел почти пустым. Мы прошли над районом, где утром все горело, а потом остались лишь небольшие очаги. Дым сносило на север широкой полосой, и сквозь него просвечивали красные точки. По полю внизу кто-то ходил.

Сели в половине девятого. Я зарулил, заглушился и сидел, пока Кондрат не влез на плоскость с колодками под мышкой и не заглянул в кабину.

‐ Командир. Слазь давай.

‐ Что там с машиной?

‐ Ничего. Я тебе с обеда ничего не говорил. — Он вытер пальцы о штанину, не глядя мне в глаза. — Четвёртый вылет я тебе простил. Пятого не будет.

Спорить было бесполезно, потому что он уже орал в темноту, чтоб позвали доктора. Врач шёл к дежурному звену — там у кого-то с утра нарывал палец — и разворачиваться до санчасти не стал. Через плечо у него висела санитарная сумка. Он поставил ее на ящик рядом, открыл и разложил холстинку прямо на крышке.

Резали при двух фонарях, на снарядном ящике за землянкой. Один фонарь держал Кондрат, второй поставили на попа сбоку чтобы осветить процесс. Рукав он распорол ножницами по шву. Потом взял флакон, вылил спирт себе на ладони, растёр, полил мне на предплечье сверху вниз, не жалея. Вот тут я и понял, что до этого мне, в общем, не было больно. Спирт по свежей ране шёл так, что я упёрся затылком в стенку землянки.

‐ Терпимо? — не поднимая взгляда спросил врач.

‐ Терпимо. — Я отозвался с напускной твердостью.

‐ Ну и молчи тогда.

Пинцет он облил спиртом и поднёс к фонарю. Спирт схватился синим пламенем, обежал металл и погас. Только после этого врач приступил. Считал вслух. Осколков вышло шесть. Три оказались от плекса, гладкие, молочные, три — мелкие железки с рваными краями, и каждый он клал на газету рядом. Седьмой засел глубоко, у самой кости, и трогать его врач не стал.

‐ Пусть выходит сам. Выйдет через месяц-два. Если воспалится, задёргает, температура поднимется — сразу ко мне, не тяни.

Осколок вышел в конце августа, под Харьковом. А пока врач залил сверху все йодом, наложил марлю и стал наматывать бинт, придерживая конец подбородком.

‐ От вылетов освобождаю на сутки.

‐ Не освобождайте, пожалуйста. — Вот тут голос у меня дрогнул.

‐ Я вам не предлагаю. — Он затянул узел и подёргал. — Завтра посмотрю. Если двигать нормально сможете, летайте, чёрт с вами.

Сумку он застегнул, повесил на плечо и пошёл дальше к дежурному звену. Кондрат стоял рядом всё это время и молчал. А когда врач ушёл, собрал осколки с газеты в стреляную гильзу и куда-то её унёс.

Итог Батя объявил у полуторки, сидя на подножке и ничего при этом не читая.

‐ Утром было двадцать пять. Сейчас двадцать два. Не вернулись двое из третьей, один сел на вынужденную у Беленихина, живой. Вылетов пятьдесят один.

Он помолчал, потом посмотрел куда-то в сторону дороги, откуда всю ночь шёл гул.

‐ Танкисты сегодня работали. Что там было — потом узнаем.

Меня он придержал, когда все разошлись. На КП горела лампа, Гуреев сидел с чернильницей, и на столе лежали бланки — те самые, которые я один раз уже разглядывал вверх ногами в декабре.

‐ Цифры сверим, а то у меня не сходится. — Батя послюнил палец и отогнул страницу. — Вылетов за тобой двести сорок три. Боёв шестьдесят один. Сбитых лично восемнадцать, с земли подтверждено четырнадцать.

‐ Сегодня ещё один был, товарищ капитан.

Он посмотрел на меня поверх тетради, потом на бинт, потом опять в тетрадь и вписал что-то сбоку.

‐ Значит, девятнадцать. Приказом за десять сбитых полагается представлять к высшей.

Гуреев заметил из-за своей чернильницы, что по этой мерке писать надо было ещё в мае. Он подул на строчку и добавил, что ноябрьское взыскание снято ещё в декабре, но в дивизии всё равно посмотрят.

‐ И пускай смотрят. — Батя обмакнул перо. — Пишу на Героя. На Голубева такой же, только у него это четвёртый лист за войну.

‐ Срежут?

‐ Может, и срежут. — Он вывел строчку до конца и отложил ручку. — Пойдёт долго. Месяцев восемь, если получится.

По дороге к землянке я поймал себя на том, что думаю не про звезду и не про то, срежут или нет, а что у Бати в тетради шестьдесят один бой, а я из них помню куда меньше. Артём принёс мне котелок к землянке, поставил рядом, сел и минут пять ничего не спрашивал. Потом достал из кармана свою пластинку, повертел и убрал обратно.

‐ Товарищ лейтенант. А вы почему не сказали, что ранили?

‐ Некогда было.

‐ Ага, — он посмотрел на бинт. — Некогда.

Ел я левой рукой плохо, а правой держал кружку и запивал. Вода в бачке была подсоленная и уже холодная, потому что Спиридоныч с вечера обмотал бачок мокрой мешковиной и поставил на ветерок.

Хоть бы не воспалилась эта дрянь.

Тринадцатого и четырнадцатого враг ещё пытался мериться силами, только уже не так рьяно, будто по инерции. Мы отходили в те дни по три вылета и один раз вообще никого не встретили.

А числа с семнадцатого стало ясно, что он пятится. Сначала об этом сказал Гуреев со сводкой в руках, затем подтвердили с земли, а потом мы и сами увидели. К двадцать третьему мы стояли ровно там же, откуда всё начиналось восемнадцать дней назад.

Рука зажила быстрее, чем я ожидал. Врач размотал бинт на четвёртые сутки, помял предплечье, велел сжать кулак и остался доволен. Седьмой осколок сидел на прежнем месте. Напоминал он о себе редко и почти всегда ночью, когда я ложился на левый бок: тянуло изнутри с тупой болью, как больной зуб, на который пока можно махнуть рукой.

Двадцать шестого нас перебросили вперёд. Недалеко, километров на тридцать, на поле за Гостищевом, где до нас стоял штурмовой полк и оставил после себя вытоптанную полосу и восемь пустых капониров. Мы расположились кое-как со всем хозяйством, поставили две пары под сеть у самой канавы, а после двадцать восьмого, когда пригнали ещё шесть, стало и вовсе не повернуться.

Собирались сутки. Гринька, который к тому времени таскал в кузов всё, что подавали, вдруг встал и объявил, надо все переложить, иначе стремянки уйдут вниз, а нужны они будут первыми. Пахомыч дернулся было спорить, но и пробурчал.