По дороге мимо поля с утра до темноты люди шли на восток навстречу нашим колоннам. Это были угнанные, три года просидевшие по фольваркам и заводам, и теперь они возвращались. Один остановился у ограды поля и простоял минут двадцать, глядя на машины. Он был в деревянных башмаках на босу ногу, обмотанных тряпьём, и не спросил ничего. Артём сходил и принёс ему сахару, тот взял, кивнул и пошёл дальше.

Спиридоныч первый день выносил им хлеб, а на второй перестал: на всех не хватало, а выбирать, кому дать, он не хотел. Вместо этого выставил у обочины бачок с кипятком и кружку на цепочке. Бачок простоял там до самого нашего отъезда, и кипяток в нём кончался к полудню.

«Бюссинг» за эти четыре дня прошёл больше, чем за весь декабрь. Пахомыч возил на нём всё: бочки, ящики, кухню, людей, и один раз притащил на буксире нашу же полуторку, севшую в кювет на обледенелом спуске. Немецкие надписи на бортах он к тому времени закрасил, а номер, переписанный в наряд, оставил и берёг.

Двадцатого вечером Заболотный снял с моей машины фильтр и принёс показать.

‐ Смотри.

Он постучал фильтром о голенище, на снег высыпалась серая мука, которой набралось на добрую горсть. Инженер поворошил её пальцем, растёр и показал мне почерневшие подушечки.

‐ За два дня. А теперь считай, сколько её прошло дальше, в мотор.

‐ Много наверное.

‐ Полторы сотни часов такой работы, и списывай. — Он завернул фильтр в тряпку. — А у нас их и так нету, моторов-то.

Я хотел ответить, вместо этого закашлялся и отмахнулся. Инженер посмотрел пристально, но ничего не сказал и пошёл к следующей машине.

Последнюю неделю января полк только и делал, что догонял передовую. Двадцать третьего снялись с поля за Варшавой, двадцать шестого сели западнее Лодзи, тридцатого снялись ещё раз. Заболотный на последнем переезде ехал в кабине «Бюссинга» с картой на коленях, потому что за день дважды меняли место, куда надо ехать.

Оттепель добавила трудностей. Землю развезло до каши, грунтовая площадка держалась три-четыре дня, потом полоса начинала расползаться, и садиться на неё становилось все сложнее. Технари сыпали в раскисшие места битый кирпич, он утапливался неровно, а это уже было опасно для хвостовых колёс.

Немецкие поля, попадавшиеся по дороге, были устроены иначе. Бетон, разметка, стоянки, обсаженные деревцами, водопровод, ангары под черепицей. Только почти все были взорваны при отходе: по бетону отработали зарядами в шахматном порядке, а что не успели, заминировали.

Тридцать первого полк перешёл границу. И это была не лётная часть, а колонна, и я ехал с ней, потому что машины в тот день остались на прежнем поле из-за тумана. Полосатый столб стоял у самой дороги в два человеческих роста, щит с орлом на нём был сбит и висел на одном гвозде. Рядом стоял наш свежий указатель из некрашеной доски, и на нём было написано от руки «Германия».

Колонна встала. Команды никто не давал, просто передний грузовик притормозил, за ним второй, и через минуту весь полковой хвост стоял, а люди выбирались наружу. Я ждал от этой минуты чего угодно, но не того, что по факту случилось. Ждал, может, торжества, криков, чего-то громкого. А вышло тихо. Подходили к столбу, смотрели на него, трогали и молчали.

Пахомыч обошёл столб кругом, потрогал щит и постучал по сбитому орлу костяшкой, слушая звук.

‐ Крепко сделано, — сказал он с уважением. — Литой.

Аркаша достал гармонику, подержал в руке и убрал, так и не сыграв. Лапшин полез в кузов за карандашом, чтобы записать число. Спиридоныч смотрел не на столб, а на поле за ним, ровное и разделанное до последнего угла, и первым сказал то, что за следующие сутки повторил каждый третий: земля тут ничем не лучше нашей. Кузьмин не вылезал. Сидел в кузове, свесив ноги наружу, и смотрел не на столб, а в сторону на лес за полем, и по лицу было видно, что он что-то считает.

‐ Отсюда уже без вариантов, — выговорил я.

‐ А назад никто и не собирался, — отозвался Ковригин, не оборачиваясь. — По машинам. Стоим четыре минуты, а темнеет тут рано.

Деревни стояли целые, каменные, под черепицей, с электричеством и с водокачкой на каждую. Дороги были мощёные, обсаженные деревьями в два ряда. Один раз мы вышли на такую, каких я не видел даже на снимках: четыре ряда, разделённых посередине полосой травы, и по ней в обе стороны шли колонны, не мешая друг другу и не останавливаясь.

Километрах в двадцати за столбом дорога прошла мимо бетона. Он торчал из-под снега по обе стороны: колпаки в рост человека, вросшие в бугры, амбразуры, залитые изнутри, ходы, заваленные мешками. Сапёры ходили там с флажками, и один из них, когда колонна замедлилась, махнул рукой, чтобы не съезжали на обочину. Укрепления эти немцы строили годами, а наши танкисты прошли укрепрайон за двое суток.

Людей совсем не было. Немцев или вывезли, или они ушли сами, и деревни стояли пустые с распахнутыми дверями и с занавесками на окнах. На столах в домах оставалась посуда, в одном я через открытую дверь видел накрытый стол с тарелками. В хлевах мычала недоенная скотина, это был единственный звук, кроме моторов.

Спиридоныч не выдержал у второй деревни. Остановил машину, сходил, подоил двух коров и вернулся с ведром, объяснив, что корова не виновата. Ковригин на это промолчал, зато вечером пили молоко.

Аркаша считал вслух, сколько тут кирпича и черепицы и во что бы это встало у них в Сормове. Дорохов спрашивал, почему у них крыши круче наших, и сам себе отвечал, что из-за черепицы. Лапшин молчал дольше всех, а потом выдал, что не понимает: дома каменные, дороги, скотина, электричество, всё есть, и чего им не хватало.

Первого февраля сели на поле восточнее Одера километрах в сорока от реки. Поле было немецкое с бетоном и досталось нам наполовину целым: взорвать успели одну сторону, и от неё остались ямы с торчащей арматурой. Работать можно было с уцелевшей половины, если садиться точно. После трёх недель грязи это казалось роскошью, и первые сутки все ходили по бетону, как по паркету.

Жили в посёлке при аэродроме в двухэтажных домах для немецкого технического состава: комнаты с печками, вода в кране, шкафы с пустыми вешалками. Ковригин обошёл все квартиры в первый же вечер и опечатал две, где нашлись бумаги. В остальных велел ничего не двигать и спать на своём, а перин с кроватей не стаскивать, чем вызвал долгий спор, кончившийся тем, что перины никто и не тронул, потому что спать на них все равно было бы непривычно.

Вода в кране была холодная и шла без перебоев, к этому привыкли быстрее всего. Пахомыч в первый же вечер сходил к водокачке, снял крышку с насоса, посмотрел и поставил обратно, ничего не тронув. Вернувшись, объявил, что насос там хороший, а мотор слабоват. У Рыжего на кафельном полу разъезжались передние лапы, а из-за задней левой его изрядно заносило вбок, так что ходить по коридору он отказался и спал у входа на первом этаже на брошенном чехле. Спиридоныч нашёл в подвале одного из домов полки с банками. Их было полторы сотни, все с ярлыками и датами. Решили вопрос просто: составили опись, взяли на довольствие и записали в котловое.

Второго пошли на Одер. Про него в полку второй день говорили как про последнюю реку: за ним оставалось только поле, и за ним полем Берлин, до которого отсюда было ближе, чем от Рязани до Москвы. Одер был широк, и лёд на нём уже тронулся: не сплошным полем, а пластами, между которыми чернела вода. Наши сидели за рекой на двух пятачках, и оба были такие мелкие, что с высоты казались царапинами на белом фоне. К ним от восточного берега тянулись ниточки переправ, и возле каждой стояли машины, ждущие очереди.

Лёд по реке плыл третьи сутки. С верховьев неслись пласты, которые рвали тросы и уносили вниз готовые звенья вместе с настилом. Переправу поддерживали двумя способами сразу: паромами там, где вода чистая, и настилом по льду у берега, где он ещё не оторвался. Ночью шли машины, днём только раненые обратно.