Правее, там, где в Одер входит вторая река, стоял Кюстрин. Город лежал между двух рек на острове, по сути это была старая крепость: валы, рвы, вода со всех сторон и застройка, которую сверху видно как сплошной камень. Немцы сидели там и уходить не собирались.

Кюстрин будут брать долго. Я знал это точно и был уверен, что смотреть сверху на эти валы буду ещё не одну неделю. Зенитки оживились раньше, чем я рассмотрел весь ландшафт. Били они не так, как под Варшавой. Там стояли батареи у дорог и работали по одной машине, а тут серьезная оборона: тяжёлые калибры на восточной окраине города, ещё батареи на западном берегу, и стреляли они не точно в нас, а в тот участок неба, через который нам надо было пройти. Разрывы поднимались десятками на нашей же высоте, и перед нами повисала чёрная стена, редела, расплывалась. Тут же ее укрепляли следующим залпом. Через это проходили, считая секунды и едва веря, что вот тут между двумя кустами дыма есть место.

Лететь прямо больше двадцати секунд было бы самоубийством. Считаешь до двадцати, меняешь высоту на полтораста метров, доворачиваешь на десять градусов, считаешь снова. К концу первого вылета я обнаружил, что считаю уже не про себя, а вслух.

В тот день полк ходил четырьмя сменами и привёз пробоины у половины машин. У меня было три дырки в правой плоскости и одна в стабилизаторе. Кондрат, обойдя машину, заметил, что считать дырки дольше, чем их заклеивать.

Немец в воздухе тоже появился. За январь, когда его почти не было, все отвыкли, а тут каждый день: бетонные поля под Берлином стояли целые, и лететь ему оттуда было минут пятнадцать, а нам от своего поля до реки десять. Впервые с Вислы мы оказались не дальше от поля боя, чем он.

Второго под вечер мы поймали противника над самой переправой. Шли восьмёркой на двух тысячах, и станция предупредила заранее: с запада идут на малой, счётом до двенадцати. Две группы, четвёрка выше и восьмёрка с бомбами ниже.

‐ Низ мой, — сказал я Опарину. — Держи верхних.

Мы вышли на них сверху сзади со стороны берега. Первую очередь я дал по замыкающему, не попал, но заставил его шарахнуться, и строй у них поехал. Двое сбросили бомбы в пойму, третий рванул вверх и попал под Петра, который в этот момент как раз выходил из левого разворота.

Пётр взял его в три очереди, коротко и близко, и «фоккер» ушёл к земле, оставляя за собой чёрную полосу. Упал он в двух километрах восточнее переправы на нашем берегу, так что подтверждать пришлось недолго.

Кузьмин достал второго над самым льдом. Тот пытался уйти бреющим вдоль реки, и Кузьмин, вместо того чтобы догонять, а срезал изгиб реки напрямую и вышел ему в хвост. Обычно так не делают: на реке нет ориентиров и легко ошибиться в высоте. Но Кузьмин не ошибся. Остальные ушли на запад, и мы их не преследовали.

Третьего с рассвета работали сменами без перерыва, и меня подняли во второй. Над плацдармом стояла муть. Над поймой лежал дым с земли: горело в двух местах на западном берегу, у переправы держали завесу, и всё это в сыром безветрии не поднималось, а стелилось пластами, сквозь которые землю едва было видно. Выше добавляли своё зенитки, и их разрывы расплывались медленнее. Внизу на пятачке шёл бой: наши окопы, немецкие, между ними полсотни метров перепаханного снега.

Немцы пришли в начале смены и направились не к переправе, а к самому пятачку: бомбить по своим бывшим окопам, где теперь сидели наши. Промахнуться там было трудно.

‐ Шестёрка, ниже нас, с юго-запада, — доложил Косых. — Идут по-над водой.

‐ Атакуем. Бурцев, держись за шестым и вперёд не лезь.

Я вышел на ведущего сверху сзади и дал по нему длинную с двухсот. Попал: от него полетели куски обтекателя, он вильнул, сбросил бомбы в реку, не доходя до берега, и ушёл на запад с дымом. Догонять его было нельзя, за рекой стояли зенитки, и я вернулся к остальным.

Они к этому времени тоже сбросили бомбы куда пришлось. Один полез вверх и попал под наших зенитчиков с восточного берега: его накрыли со второго залпа, и он упал в пойму. Зенитчики в тот день сработали лучше нашего, и на разборе Батя это сказал как есть, ничего не смягчая. Бурцев за весь бой не выстрелил ни разу и правильно сделал: он держался за Косых и пришёл вместе с ним, а это в его положении и было задачей.

Третьего февраля мы потеряли лётчика из третьей эскадрильи. Попал под зенитки над западным берегом на выходе из разворота. Машина сорвалась вниз с левым креном, ровно, без огня, и упала за дамбой километрах в трёх от наших. Никто из бывших в воздухе не видел, чтобы он прыгал.

Юдин пришёл ко мне на стоянку часа через два. Постоял в стороне, подождал, пока Кондрат затянет последний винт на заплате, и только тогда подошёл.

‐ Ты его падение видел?

‐ Видел.

‐ Парашюта не было?

‐ Не было, — я помолчал. — Я смотрел до земли. Ничего не раскрывалось.

Он кивнул и не ушёл. Постоял ещё, глядя на заплату, и спросил иначе: не могло ли купол снести за дамбу, где с нашей высоты уже не видно.

‐ Нет.

‐ Понял.

Он сходил с этим к Опарину, Кузьмину и еще к своим. В донесении вечером записали «не вернулся с боевого задания». Донесение Юдин писал сам, хотя это дело штабное. Человек пришёл к нему в январе с пополнением, налетал девять вылетов, и на поле после него не осталось ничего, кроме вещмешка, который сдали по описи.

В последнем вылете того же дня мы встретили машину без винтов. Шли восьмёркой на двух с половиной тысячах вдоль восточного берега. Артём доложил первым, причём не как о противнике, а что видит непонятное.

‐ Первый, левее ниже. Идёт быстро.

Он был метров на пятьсот ниже нас на фоне льда, и первое, что я заметил, оказался дым: за ним тянулись две тонкие серые полосы. Винтов у него не было.

‐ Атакую.

Я положил машину на крыло, уже понимая, что не успеваю. Он прошёл подо мной с такой скоростью, какой я не видел ни у одной машины. Я закончил доворот и увидел уходящую точку. Две бомбы он сбросил на переправу с ходу, не снижаясь и не примериваясь, и ушёл на запад по прямой с набором. Гнаться было незачем: между нами было километра полтора, и за минуту они превратились в пять.

Мезенцев в тот же вечер взялся считать. Расстояние от точки, где реактивный прошёл под нами, до места, где Артём потерял его из виду, он прикинул по карте, время прикинул с моих слов, поделил одно на другое и получил цифру, в которую сам не поверил и перепроверил. На земле нам не поверили.

‐ Два мотора под крыльями, а винтов нет, — объяснял Артём в четвёртый раз. — И сзади дым двумя нитками.

‐ Может, он горел? — Ковригин держал карандаш над бумагой и записывать не спешил.

‐ Горел бы, не так бы шёл.

Артём после этого разговора отозвал меня в сторону и спросил, что будет, если таких машин у немца станет много. Я ответил, что точно не станет.

‐ Почему?

‐ Потому что делать их некому и не из чего.

Он подумал и согласился, и мы пошли ужинать. Батя выслушал нашу историю, позвонил в дивизию и, вернувшись, объявил коротко: такие машины у немца есть, знают о них с осени. Для нас важно одно одно. В бой не лезть, только докладывать.

‐ А если он сам полезет? — спросил Дорохов.

‐ Тогда он тебя и убьёт, — Батя посмотрел на него без всякого выражения. — Поэтому не виси на месте и не ходи ровно.

Третьего привезли почту с попутной машиной из дивизии. За три перебазировки накопился целый мешок. Ковригин разбирал его на капоте полуторки, выкликая фамилии, и за двадцать минут всё раздал.

Мне досталось два письма, оба от матери. Одно стандартное тонкое, какие приходили все четыре года. Второе толстое, и я вскрыл его первым. Отошёл к капониру, сел на ящик и развернул листы. Начало было привычным, а дальше уже все иначе.

Она писала про дом. Крышу над сенями осенью перекрыли, помогал сосед, Тимофей Ильич, вернувшийся в сентябре без руки и работающий теперь сторожем в артели. За работу она дала ему картошки, денег он не взял и обиделся, когда она настаивала. Огород родил хорошо, особенно лук, а капуста не удалась, и в этом году она думает отвести под картошку ещё две грядки, потому что она никогда не подводит.