Я запомнил это.

Вельможи прибывали один за другим. Зал наполнялся шепотом, шарканьем ног, звоном золотых украшений. Слуги скользили между гостями с подносами, уставленными кубками и блюдами. Аромат ладана смешивался с запахом духов и нагретого камня.

А потом вошел батя. Глашатай набрал поглубже воздуха и заорал так, что, наверное, его голос услышал весь дворец.

— Великий Канцлер Российской империи, Его Сиятельство Романов! — объявил он, и шум в зале стих.

Он шел медленно, с достоинством человека, привыкшего к тому, что мир вращается вокруг него. Темный костюм, безупречная выправка, лицо, не выражающее ровным счетом ничего. Только глаза — живые, цепкие, холодные — они сканировали зал, лица, позы, взгляды.

Я смотрел на него и чувствовал, как что-то затягивается у меня в груди. Две недели он считал меня пропавшим без вести, возможно — мертвым. Две недели он вел переговоры, давил на фараона, требовал обыскать весь Египет. И не находил ничего, потому что меня не было в мире живых — там, где я находился, была лишь смерть. Но я вернулся. И теперь он, как и я, жаждал мести.

Отец остановился в центре зала, и к нему тут же потянулись аристократы. Номархи кланялись, вельможи рассыпались в любезностях, послы ждали очереди, чтобы засвидетельствовать почтение. Он принимал это как должное — спокойно, с легкой улыбкой, которая ничего не значила.

— Господин канцлер, какая честь видеть вас на празднике…

— Говорят, Его Величество готовит новый торговый договор…

— Мы так надеемся, что ваше пребывание в Египте будет долгим…

Отец отвечал коротко, вежливо, но я видел — он ищет кого-то взглядом. Ищет меня.

Я шагнул глубже в тень.

Гости всё прибывали. Я перестал считать — их было слишком много. Аристократы в расшитых одеждах, военачальники с золотыми нашивками на плечах, жрецы в белых льняных халатах, послы из Вавилона, Хеттского царства, Митанни. Каждый старался перекричать соседа, каждый хотел быть замеченным фараоном.

Я смотрел на эту суету и чувствовал себя чужим. Слишком чужим. Гробница отрезала меня от этого мира, оставив только главное — желание выжить любой ценой, победить, вернуться. А здесь — пустые слова, улыбки, интриги. И люди, которые считали себя вершителями судеб.

Среди них были те, кто подписал мне смертный приговор.

Септ из рода Сахура. Я следил за ним, как хищник следит за добычей. Он перемещался по залу, пожимал руки, улыбался, целовал пальцы дамам. Но я видел, как он то и дело бросает взгляды в сторону Каомы. Как приближается к ней снова и снова, будто проверяя границы дозволенного.

Она отходила. Каждый раз. Но он возвращался.

— Каома, ты сегодня прекрасна, как сама Исида…

— Оставь меня, Септ.

— Зачем такая холодность? Твой жених… — он сделал паузу, театрально вздохнул. — Погиб. Трагедия, конечно. Но жизнь продолжается.

У меня дернулась рука. Я представил, как хватаю его за шиворот, как швыряю на пол, как втаптываю его улыбочку в каменные плиты.

— Он не погиб, — сказала Каома.

Септ удивленно поднял бровь.

— Дорогая, прошло две недели. Из лап американцев никто и никогда не возвращался. Ты должна смириться.

Она посмотрела на него. В ее глазах горело что-то, от чего Септ сделал шаг назад.

— Я сказала, он не погиб. Я бы почувствовала. А теперь оставь меня и не беси еще больше. Это все твоя вина.

— Ты несправедлива!!!

— Радуйся, что в память о нашей дружбе я упросила отца не казнить тебя. Иначе твою высушенную на солнце голову уже расклевали бы стервятники.

Она развернулась и ушла, оставив его стоять с дурацкой улыбкой на лице. Улыбка держалась ровно три секунды, а потом сползла, обнажив злую, хищную гримасу.

Я запомнил и это.

Потом я увидел Менкау Ра.

Сын старика Хидео, главы рода Ра. Высокий, смуглый, с тяжелой челюстью и взглядом исподлобья. Он стоял у колонны напротив, попивал вино из золотого кубка и разговаривал с каким-то жрецом. Но я видел, как он следит за Септом, как они обмениваются быстрыми взглядами.

Эти двое. Они организовали похищение. Они наняли людей, которые затащили меня в гробницу. Они думали, что подчистили концы. Но они жестоко ошиблись.

Я вернулся и глядя на них и чувствовал, как внутри разгорается холодное, спокойное пламя. Это была не та ярость, что накрыла меня при виде Септа рядом с Каомой. Это было другое. Выверенное. Точное. То, что помогло мне выжить в темноте.

Я ждал. Я научился ждать в гробнице. Часами, днями, вечностью. И сейчас я ждал.

Скоро. Скоро я с ними поговорю. Они узнают, что их план провалился. Что гробница не убила меня. Что я вернулся и помню всё. И свое обещание, данное ему, тоже.

Они боялись этой встречи. Я знал. Они боялись ее с того самого момента, как захлопнулась каменная плита за моей спиной. Каждую ночь они просыпались в холодном поту, думая, что я стою у их постели. Нет, они, конечно, надеялись, что я сдох там, внутри. Но все же оставался шанс на то, что выжил. Поэтому они тряслись и боялись. Их страх был обоснован.

Я сделал шаг из тени, ровно настолько, чтобы видеть лучше. Маска скрывала мое лицо, форма меджая делала меня невидимым для толпы. Просто один из стражей, охраняющих проход. Никто не смотрел в мою сторону.

Но они посмотрят. Когда придет время.

Фараон еще не появился. Праздник только начинался. Гости заполнили зал, слуги сновали между ними, музыка заиграла тихо, фоном. Светильники отбрасывали теплый свет на золотые украшения, на белые одежды, на лица, полные ожидания.

Каома стояла у окна, глядя в темноту. Одна. Септ не решался приблизиться снова — после ее слов он держался на расстоянии. Но я видел, как он то и дело бросает взгляды в ее сторону.

Менкау Ра отошел от колонны, приблизился к Септу. Они обменялись несколькими фразами, слишком тихими, чтобы я мог расслышать. Но я видел, как Септ кивнул, как Менкау оглянулся на дверь, за которой должен был появиться фараон.

Они нервничали. Не из-за меня — они не знали, что я здесь. Они нервничали из-за чего-то другого. И хотя я не понимал, как эти двое смогли опять творить свои дела вместе, ничего хорошего от этого союза я не ждал. Поэтому просто следил за ними взглядом, будучи готовым резко отреагировать. Впрочем, хорошо, что они держатся вместе. Проще будет их схватить.

Время тянулось медленно. Гости прибывали и прибывали, зал гудел, как улей. Я пересчитал их всех — номархи, вельможи, жрецы, военачальники, послы. Септ и Менкау. Каома и мой отец.

Все, кто мне был нужен, были здесь.

Скоро. Скоро я выйду из тени, сниму маску и посмотрю в их лица. Они увидят того, кого пытались убить. Того, кто вернулся. И они поймут, что их час пробил.

Отец поднял кубок, произнес тост на русском, и его голос на мгновение перекрыл шум зала. Я видел, как замерли аристократы, как жрецы переглянулись, не понимая слов, но чувствуя силу.

Я улыбнулся под маской.

Скоро. Я ждал.

Все шло своим чередом.

Гости гуляли, общались, поднимали кубки за здоровье именинницы. Далила — дочь фараона от первой наложницы — сидела на возвышении рядом с отцом, смущенно улыбалась, принимала поздравления. Ей было шестнадцать, и этот день должен был стать одним из самых счастливых в ее жизни.

Я стоял у колонны, наблюдал, ждал.

По плану всё было расписано до секунды. В нужный момент сюда ворвутся люди в одежде бедуинов — мои люди, которых подготовил отец и которых лично одобрил фараон. Они начнут стрелять — хаотично, но по тем, чьи имена значились в списке. Будут вопить о перевороте, сеять панику и хаос.

В этой суматохе мы умыкнем представителей рода Ра — Менкау, его отца Хидео, брата Арслана. И Септа заодно, как ценное дополнение.

Продуманная операция. Быстрая, грязная, эффективная.

Я проверил маску, поправил меч. Сердце билось ровно. В гробнице я научился ждать. Теперь это умение пригодилось здесь, среди шелка и золота, среди улыбок и лжи.