Голубая линия к тридцатому стояла там же, где двадцать шестого.

Патрон к концу месяца начал вставать. Первые дни он лежал у землянки оружейников и позволял себя кормить. Делали это все подряд, так что Клава повесила на стенку фанерку и велела отмечать чёрточкой, кто когда давал. Пёс за три дня разъелся так, что она грозилась снять его с довольствия.

Ходил он на трёх лапах, четвёртую держал на весу, и на поворотах его заносило. К гильзам он вернулся почти сразу: приволок первую двадцать девятого, положил на своё место и лёг рядом.

Спиридоныч штаны зашил сам, крупными стежками, и заплату посадил такую, что издалека видно. На вопросы про Патрона он отвечал, что пес дурной и что не зря он его гоняет с октября. А к ужину теперь ставил у телеги отдельную миску.

Тридцать первого вечером я сидел у капонира и разминал шею. За четыре вылета насмотрелся вправо-назад столько, что влево она поворачивалась через раз. Пётр устроился рядом на втором ящике со своим листком, подложив планшет.

Писал он долго. Я покосился и увидел, что он рисует собаку в конусе на трёх лапах и снизу что-то мелко подписывает.

‐ Ей понравится, — сказал он, не поднимая головы.

К первому июня Батина фанерка с очерёдностью вылетов пришла в полную негодность. За май её стирали столько раз, что в двух местах мел уже не чертил, и последние фамилии вписывались уже боком, поверх серых разводов. Новую Заболотный обещал выпилить, как только попадётся подходящий ящик.

Итоги мая нам зачитали после завтрака, без построения. Батя сел на снарядный ящик у штабной землянки, раскрыл блокнот и назвал, сколько полк потерял за месяц машин и сколько лётчиков. Потом назвал число вылетов — сперва по бумаге, а следом от себя, будто проверял, не напутали ли в штабе.

‐ Шестнадцать машин, исправных одиннадцать. К субботе обещают ввести в строй ещё три, — он захлопнул блокнот. — Обещают, я подчёркиваю.

Спиридонычу привезли котёл взамен пробитого, и он с ним воевал третий день. Котёл был чужой, от кухни другого образца, шире прежнего пальца на два, и в гнездо не садился. Повар ходил вокруг и высказывался так, что Гуреев дважды попросил не выражаться при девчатах. Кончилось тем, что Пахомыч срубил зубилом мешавший уголок, а Спиридоныч ещё неделю жаловался, что каша пригорает по краю, и что это вообще не котёл, а таз для белья.

Зимина в тот же день поставили к Захарычу. Тот оглядел его сверху донизу и поинтересовался при всех, умеет ли он молчать в воздухе, потому что летать-то нынче все умеют. Аркаша полдня ходил за ним следом, спрашивал про интервал на развороте и получал в ответ одно и то же: держись, где велено, а понимать будешь потом.

Переломного момента я ждал вместе со всеми. С двадцать шестого мая били в одно и то же место, и явно не просто так. Голубая линия стояла.

Второго нас подняли в четыре, и Батя перед вылетом отвёл меня в сторону от строя.

‐ Ситников у тебя летает второй месяц. Всё сзади да сзади держишь.

‐ Так на то он и ведомый.

‐ Он у тебя хоть раз в атаку ходил? — Батя смотрел мимо меня, на капониры. — Чтоб ты его прикрывал, а не он тебя.

Я начал вспоминать и не вспомнил.

‐ Заправщик в мае.

‐ Заправщик на земле стоял, никуда не летел. Пусти его вперёд. Один раз, на спокойном, и смотри сам.

Ходили восьмёркой на Киевское. Внизу — Голубь с Плужниковым и мы с Артёмом; сверху с превышением восемьсот Кузьмин с Барабашом и Пётр с Гавриловым. «Ольха» навела нас ещё на подходе до передка: с юго-запада шли бомбардировщики под прикрытием.

Дальше всё завязалось за полминуты. Косяк развалился раньше, чем мы до него дошли, потому что сверху уже работала третья эскадрилья, и вниз посыпались все разом. Я поймал одного на выходе из пикирования, довернул, подпустил и дал с полутора сотен. У него оторвало кусок правой плоскости вместе с элероном, машину закрутило.

А когда огляделся, Артёма сзади не было. Он не отставал никогда. Я развернулся с креном под девяносто, сжёг на этом всю скорость и увидел внизу и левее два дыма и три или четыре машины, расходящиеся в стороны. Пока довернул, не стало и их. Только что тут было не развернуться, а теперь — синева, сносимый вправо дым, внизу камыш, и больше ничего.

‐ Второй, я пятый. Ответь.

В наушниках трещало и кто-то кричал про пару справа сверху, так что народу вокруг хватало. Минуты полторы я ходил кругами, задирая нос, и не нашёл никого, а потом меня самого чуть не достали, и стало не до поисков.

Домой я пришёл один и ещё на рулёжке смотрел на восток. Сел Плужников, потом Голубь, потом Пётр с Гавриловым. Кузьмин с Барабашом пришли последними. Барабаш, вылезая, обстоятельно рассказывал, как у него на выводе повело ногу и он думал, что всё, приехали.

Кондрат подошёл, поглядел на пустой соседний капонир и ничего спрашивать не стал. Заправщик полз к нам от кухни, а я стоял и высчитывал остаток горючего у Артёма — по времени взлёта и по тому, сколько он мог отработать на полном газу. Выходило, что либо он уже сел где-то, о другом и думать не хотелось.

Он появился через двадцать шесть минут после меня. Зашёл криво, с недолётом, вытянул на газу и притёрся так, что все на стоянке выдохнули. Правая плоскость у него была разлохмачена по задней кромке, руль поворота держался на одной навеске, и по фюзеляжу от кабины к хвосту шла строчка, будто кто прошил на машинке. Он вылез, снял шлемофон и сел на плоскость, где стоял.

‐ Я вас потерял, товарищ лейтенант. Вы пошли вниз, а меня оттёрли.

‐ Кто оттёр?

‐ Пара. Они вылезли между нами. Я отвернул, потому что деваться было некуда, а обратно уже не попал.

Дальше он рассказывал кусками и не по порядку, всё время возвращаясь к тому, что уже сказал. Их было двое, потом стало трое, потом один куда-то делся. Он ушёл вниз, к самой земле, и там водил их над камышом. Один раз развернулся навстречу и дал очередь, попал или нет, не знает. Кажется, у того что-то отлетело от капота.

‐ Я потом просто пошёл на восток. По солнцу. Компас у меня крутило.

Пробоин насчитали девятнадцать, не считая мелочи на хвосте. Одна прошла по бронеспинке вскользь и оставила на ней светлую борозду. Артём на нее посмотрел и медленно провёл по ней пальцем.

‐ А чего мне было делать? — спросил он вечером.

‐ Всё то же самое. Только про скорость забыл.

‐ Я разгонялся!

‐ Ты разгонялся вниз. А потом сидел на трёхстах и ждал.

Он обиделся и полчаса молчал, а после ужина подсел обратно и стал разбирать со мной всё сначала, по минутам, чертя палкой по земле. Насчёт того, что он два месяца ходил за мной хвостом и в первый же самостоятельный день привёз девятнадцать дырок, я ему не сказал ничего. И Батя тоже. Он только вечером, проходя мимо, задержался у его машины, посмотрел на строчку по фюзеляжу и пошёл дальше.

Машину Артёма чинили полтора суток. Заболотный обошёл её кругом, спросил в воздух, идёт ли задняя кромка под замену целиком, ответил сам себе, что не целиком, а от третьей нервюры и наружу.

Фанеру ставили новую, на клею, прижимали струбцинами по краю, а середину давили мешками с песком, потому что струбцина туда не доставала. Руль поворота обтягивали заново: полотно принесли из БАО, а строчила укладчица Нюра. Эмалит клал Пахомыч и гонял всех, кто подходил с папиросой.

Клава набивала ленты рядом, под чехлом от пыли, и посмотрела на Артема, который крутился рядом с капониром.

‐ Мальчишка хороший. Только зря он борозду свою на бронеспинке всем показывает.

‐ А что такого?

‐ Примета, — она прижала звено большим пальцем. — У нас говорили: хвалиться, что мимо прошло, к следующей.

Третьего мы отработали три вылета и никого не встретили. Во втором я пустил Артёма вперёд и полчаса ходил у него сзади. Стрелять было не по кому, а курс он держал и один раз довернул сам, не спрашивая. Четвёртого утром Барабаш приставал ко мне у кухни с вопросом, правда ли, что «фоккера» от «худого» можно отличить по звуку, и если да, то как это услышать.