‐ Понял!

Бить их в пикировании бесполезно — не удержишь. А на выходе они медленные и идут по прямой. Я довернул и пошёл наперерез первому из отваливших. Он тянулся на юг метрах на трёхстах, и с левого борта у него по мне палили из задней кабины. Трассы шли мимо, но близко, и я слышал щелчки по правой плоскости.

Обе пушки ударили привычной короткой очередью, и я увидел, как у него отходит кусок капота, а следом лопается фонарь задней кабины. Он кивнул, попытался выправиться, но не смог, и вошёл в землю за дорогой километрах в двух от поля.

Дальше меня достали почти сразу.

‐ Пятый, сзади! Пара, сверху справа!

Я бросил ручку влево и от себя, провалился к самой земле, и трассы прошли выше. Дальше я шёл вдоль балки на бреющем, выжимая всё, что «Ласточка» могла дать на малой высоте. Трижды я ловил боковым зрением, как по глине справа проходит цепочка вспышек.

Ведущий у них был упрямый. Он лез за мной вниз, хотя на такой высоте это плохая работа для «худого». Второй остался выше. Артём вылез слева, поперёк курса, и дал длинную навстречу. Мимо. В лоб попадают редко: цель повёрнута к тебе торцом — винт да полоска фюзеляжа, и на всё про всё полсекунды, потому что дальше надо расходиться, а не целиться. Но тот отвернул первым и полез вверх.

Второй заход они сделали через четыре минуты, только это были уже не «лаптёжники», а «худые». Прошли парами вдоль стоянки, поливая всё подряд из пушки и пулемётов. К тому времени над полем были уже и Голубь с Плужниковым — вторая пара дежурного звена, взлетевшая следом за нами. Голубь свалился на них сверху, снял одного с первой очереди, и остальные ушли на юго-запад, не собираясь в строй.

Садиться было некуда. Полосу перепахало в трёх местах, и посреди неё стояла полуторка из БАО. Она переезжала поле, когда началось, там её и накрыло. От землянки выбежал боец с двумя флажками и стал показывать нам проход слева вдоль самой кромки, где уцелела полоса метров в двадцать. Не так-то много. Я зашёл длинно, притёрся у самой границы поля и катился, косясь влево на воронки. Пронесло. Артём сел следом и на пробеге всё-таки зацепил колесом край воронки, машину дёрнуло, но он удержался.

Я вылез и минуту стоял, держась за плоскость, потому что ноги были никакие. На поле горело в трёх местах. Две машины на дальней стоянке и склад БАО с чехлами и брезентом, от которого дым валил клубами. Тлела сеть на третьем капонире. Над всем этим стояла ещё не осевшая пыль.

Спиридоныч сидел на земле у своей телеги и орал на Патрона. Штанина у повара была разодрана от колена вниз, и он показывал ее всем проходящим мимо.

‐ Ты видал, а? Что он наделал⁈ Я стою, а он мне в ногу вцепился, как немец! И уронил! Я об оглоблю — вот, гляди! — и в канаву свалился!

Патрон лежал в двух шагах от телеги на боку без движения. Кухню зацепило очередью. Котёл пробило в двух местах, и остатки обеда вытекли на землю. Спиридоныча увели к санчасти, потому что он рассадил себе локоть.

Итоги подводили к вечеру. Сгорело две машины и одна повреждена. Разбило полуторку, водовозку и половину склада БАО. Убитых двое: моторист из третьей эскадрильи и боец из БАО, которого достало у горящего склада. Раненых семеро, из них двое тяжело, их увезли в санбат ещё засветло.

Батя обошёл всё с блокнотом, потом сел в штабной землянке писать, и лампа у него горела до утра.

А что произошло у кухни, поняли не сразу. Часов в семь Гаврилов, лежавший во время налёта в щели метрах в тридцати, рассказывал, как оно выглядело со стороны. Спиридоныч не побежал. Он стоял у телеги и держал меринка под уздцы, потому что тот норовил шарахнуться в сторону.

‐ А псина ему сзади в штанину. Дёрнула — он и полетел кубарем. Ей-богу, я думал, он его загрызть решил или бешеный стал.

Кто-то пошёл посмотреть. Там, где Спиридоныч стоял, в земле была строчка — десяток дырок сантиметров десять друг от друга.

Спиридоныч тоже пришёл. Постоял, поглядел на строчку, на свою штанину и ушёл, ничего не сказав, к кухне. Меринку не досталось ни царапины, зато оглоблю расщепило вдоль и хомут порвало. Патрона перенесли к землянке оружейников на куске брезента. Всю дорогу он молчал, только дышал часто.

Врача позвали, но он посмотрел от двери и сказал, что он не ветеринар. Взялась Клава.

Задняя левая лапа была перебита выше сустава. Клава состригла ножницами шерсть, промыла и плеснула сверху спирту из фляги.

‐ Держите его. Не за шею. За плечи, вот тут.

Держали втроём и всё равно не удержали. На третьем стежке пес рванул так, что Аркаша упустил его. Потом схватились вчетвером. Один раз Патрон обернулся и посмотрел на Клаву снизу вверх до того жалостливо, что она замерла на секунду.

Шила она быстро и всё это время рассказывала про соседа из Урюпинска, который держал голубей. Я эту историю слышал третий раз и понял, что ей просто важно не молчать в такой момент.

Кость она состыковала кое-как и предупредила, что срастётся, но не факт, что ровно. Шину сделал Пахомыч, из распаренной и подогнутой фанеры от ящика и соорудил прокладку из ветоши.

К ночи Патрон стал подтягивать шов зубами.

‐ Разлижет, — я поглядел на это дело. — Откроет рану за ночь, и всё сначала. Ему бы воротник.

‐ Чего?

‐ Воротник. Кружок вырезать, посерединке дырку под шею, один сектор убрать и свернуть конусом. Чтоб морда до задней лапы не доставала.

Пахомыч выслушал, повернул ко мне здоровое ухо и потребовал повторить про сектор. Кружок вырезали из фанерной боковины, обшили по краю тряпкой, чтоб не тёрло, и надели ему на шею. Патрон в нём стал похож на граммофон. Попытался лечь, стукнулся краем о землю и устроился всё-таки, задрав морду.

Воронки на полосе засыпали в ту же ночь. Носили землю в мешках и в чехлах, трамбовали чурбаками, поливали и трамбовали снова, а воду таскали вёдрами от ерика: водовозку разбило в первую же минуту. Аркаша носил наравне со всеми, и часа в два ночи, ставя мешок, спросил у меня, будут ли теперь так каждый день.

‐ Спойлер: будут.

‐ Чего?

‐ Оговорился. Неси давай.

Аркаша постоял, повторил незнакомое слово вполголоса и понёс мешок дальше. Недели через две я слышал, как Пахомыч объясняет новому мотористу, что спойлер — это такая штука на прицепе, тормозная, что видел он её на автобазе в тридцать восьмом и что называется она так потому, что портит разгон. Моторист поверил.

Шестнадцатую Кондрат нарисовал в тот же вечер, молча, никого не спрашивая. Спорить было не о чем: упал он в двух километрах, на виду у всего поля. Назавтра туда съездили из БАО и привезли кусок обшивки с номером.

Двадцать шестого нас подняли в четыре.

‐ Семнадцать машин, исправных десять, — Батя постучал ногтем по фанерке. — Наши с утра пошли на Киевское и Молдаванское. Полку задача — прикрытие войск. Ходим восьмёрками, пока не выбьют. Когда выбьют, будем ходить шестёрками.

В то утро я решил, что вот оно. Логика была простая: раз наши пошли, значит, прорвут. Я назначил себе срок — неделя, край десять дней — и первые двое суток ждал, когда в сводке появится слово «прорвана».

Не дождался. Вклинились на пару километров, а дальше всё встало, и небо над этими двумя километрами сделалось таким, каким я его не видел даже над Мысхако. Двадцать шестого мы отработали четыре вылета, и в первом же я насчитал в одном куске неба больше сорока машин.

Двадцать седьмого и двадцать восьмого — по три и по четыре вылета. Спали урывками у капониров, подстелив чехол. Есть я приучился в перерыве между заправкой и построением, стоя. И однажды заснул с миской в руках — Артём её у меня забрал, а я этого не почувствовал.

Двадцать седьмого в третьей эскадрилье не стало лётчика, которого я знал только по голосу: он всегда начинал доклад с «значит, так». Что с ним случилось, не видел никто. Барабашу осколком разнесло приборную доску — половину циферблатов вынесло вместе со стеклом. Домой он шёл по солнцу и по часам на руке, высоту прикидывал на глаз и сел лучше, чем ожидалось.