‐ Кама, я первый. Третий, верхние ваши. Второй, шестой, за мной по нижним.

Достать их до сброса мы не успевали, я это понял ещё на развороте. Они пошли вниз из-под самой кромки по одному, вытянувшись в наклонную цепь, и первые три отбомбились по низине раньше, чем мы подошли. Гать не задели. Столбы встали чуть правее в болоте.

Дальше они по обыкновению собрались в круг над лесом, прикрывая друг другу хвосты. Круг у них получился корявый, потому что двое ещё выходили из пикирования и в него не встали. За этих двоих я и взялся. Заходить снаружи по кругу — дело долгое: проходишь по большому радиусу, а тебя ведут четыре стрелка сразу. Я двинулся поперёк, ниже них, над самыми верхушками деревьев, вышел на того, кто ещё тянулся вверх на выводе с малой скоростью и задранным носом, и подошёл к нему снизу-сзади метров на сто двадцать. Стрелок у него в этот момент смотрел вверх, откуда я по логике и должен был появиться. Дал короткую по кабине и по левой плоскости. Он даже не загорелся. Просто перестал подниматься, лёг на крыло и ушёл в лес вертикально, там полыхнуло смесью огня и дыма, и через секунду ещё раз посветлее.

Второй успел довернуть, и стрелок у него работал уже как надо длинными, трасса прошла впереди меня. Я поднырнул под него и вылез с набором вправо, в этот момент Артём крикнул мне про верхних, а Кузьмин уже спускался на пару прикрытия.

‐ Первый, сзади справа выше пара!

Голос был Косых. Я развернул нижнюю четвёрку навстречу, и «фоккеры» до нас не дошли: увидели, что мы идём в лоб, и отвалили вверх и на запад. Гнаться я не стал.

Сверху Кузьмин прижал одного из первой пары к земле, тот ушёл со снижением, дымя. Строй у них к тому времени распался, и они уходили на запад поодиночке.

Сменили нас на сорок второй минуте. Обратно шли на восьмистах, и я под собой видел ту же дорогу, только на ней теперь было вдвое больше народу и машин.

Ремизов привёз две пробоины в стабилизаторе и сел последним, потому что кружил, ожидая своей очереди, хотя мог заходить сразу. На земле он вылез и минуты полторы стоял, держась за борт.

‐ Первый боевой с марта, — проговорил он в воздух отдуваясь, как после бега. — С девятнадцатого. Ну, с двадцатого.

Кондрат к вечеру вывел на борту тридцатую.

‐ До киля ещё на четыре хватит, командир. Дальше уже на киль полезем, а там краска не держится.

Дальше дни сливались один с другим. Двадцать пятого — четыре вылета, двадцать шестого — пять. Передок отодвигался быстрее, чем мы успевали привыкнуть, и квадрат каждый раз давали новый, километров на пятнадцать западнее вчерашнего. Немецких истребителей стало мало: они появлялись парами, работали снизу, из-под леса.

Двадцать шестого у кухни читали приказ по Витебску. Ремизов спросил, далеко ли это от нас, и Заболотный вынес карту и показал: выходило далеко, хотя по нынешним временам не очень.

Двадцать седьмого днём нас держали на земле, и это было странно, потому что погода стояла как на заказ. Заболотный прошёл мимо стоянки с бумагой в руке, потом второй раз, потом третий, и в конце концов его перехватил Гаврилов.

‐ Товарищ инженер, а чего сидим?

‐ Заправлены? Заправлены. Ленты набиты? Набиты. Значит, сидите и не спрашивайте.

В шесть вечера собрали лётный состав, и Батя объяснил задачу. Юго-восточнее Бобруйска мы замкнули кольцо, и немцы всю ночь и весь день собирались на одной дороге, чтобы идти на прорыв. Она идёт по излучине, с одной стороны река, с другой болото, свернуть некуда. По ней сегодня будет работать вся армия.

‐ Вся — это сколько? — спросил кто-то из третьей.

‐ Вся. — Батя сложил карту вдвое. — Нам с вами дают верх и время. Взлёт в девятнадцать ноль пять, работаем над районом, никого туда не пускаем и никому не мешаем. Особо: не мешать. Внизу будет тесно.

Мы поднялись в пять минут восьмого и встали над излучиной на двух с половиной тысячах. Солнце было ещё высоко, до заката оставалось часа два с лишним, и видно было далеко во все стороны.

Первыми снизу прошли штурмовики. Восьмёрка, за ней ещё, и потом третья. Они шли на четырёхстах вдоль дороги, разворачивались над болотом влево и заходили снова. Потом выше двинулись девятки бомбардировщиков, с этого момента я перестал даже пытаться считать.

Они шли волнами с интервалом в несколько минут, каждая своим ярусом, и в какой-то момент я насчитал под собой и рядом с собой шесть групп сразу, идущих в четырёх разных направлениях. Никто ни с кем не столкнулся. Как это было разведено, я не знаю до сих пор; думаю, кто-то за это отвечал головой. Работа у нас была одна — смотреть на запад и никого не пускать, пока внизу работают наши.

‐ Кама, я первый. Ярус держать. Вниз никому.

Дорога к тому времени была уже не дорогой. Она стояла в дыму от края до края. На двух с половиной тысячах я почувствовал запах гари или мне это только казалось. В просветах между заходами становилось видно, что там. Машины стояли в три ряда, это тянулось километров на пять. Где-то поднимался чёрный столб от бензина, где-то дотлевали обозы — низкий белесый дым стелился вдоль дороги, в других местах взрывались короткие вспышки. По болоту от дороги во все стороны разбегались лошади.

Я смотрел на это минут сорок с перерывами на развороты. Один раз с юга полезла пара «фоккеров» не к нам, а вниз, к штурмовикам. Она шла над самым лесом, как они привыкли за последние дни. Косых их увидел раньше меня.

‐ Первый, я шестой. Ниже нас справа над лесом двое. Идут на север. Дистанция тысячи полторы.

Он доложил как надо твердым уверенным голосом. Я развернул звено вниз, мы вывалились им наперерез, и они, увидев, что сверху идут четверо, отвернули в лес и ушли, ничего не сделав. Больше в тот вечер к нам никто не явился.

Свои сорок минут мы отработали, нас сменили, потом сходили ещё раз в девять и пробыли там почти до десяти, когда снизу уже почти нечего было видеть из-за дыма.

Расспрашивать никто не бросился: все всё видели со своих ярусов и в свои часы. Первый час после посадки в полку стояла обычная суета: чехлы, ленты, ужин, кто-то ругался из-за ключа.

Двадцать девятого взяли Бобруйск. Днём мы ходили над дорогами западнее города и видели, что осталось. Тридцатого перелетели вперёд на площадку у сожжённой МТС в шестидесяти километрах от прежнего поля.

Спиридоныч приехал грузовиком на другой день и обнаружил, что место под кухню занято чужим БАО. Слышно его было от штабной землянки.

‐ Я тут при трёх командующих становился! Я тебе покажу, где твоя бочка!

Бочку он в итоге отбил, а место всё равно уступил и до вечера рассказывал, что сделал это из великодушия. Ремизов вечером сидел на ящике и переписывал из тетради стихотворение, шевеля губами. Косых стоял рядом и ждал, когда тот освободится. Они с ним теперь везде ходили вдвоём, и Косых по дороге объяснял ему что-нибудь важное.

Патрон приехал той же машиной, обошёл новое место по кругу и к темноте приволок к землянке оружейников кусок немецкой телефонной трубки.

За первые дни июля мы встретили одну пару противника, и та ушла на запад, едва нас увидев, не приняв боя. Преследовать ее не стали. Небо над нашими квадратами стояло высокое и чистое. С утра до вечера там проходили только свои: штурмовики шли волна за волной на трёхстах, выше тянулись девятки, ещё выше кто-то тянулся с востока на запад.

Работы от этого меньше не стало, просто она стала другой. Немецкие тылы и остатки частей, не успевшие уйти на запад до третьего числа, теперь шли только ночью, а с рассветом заводили обозы и машины под деревья и стояли там весь день. Значит, искать их надо было в лесу.

Стояли мы всё там же, на площадке у сожжённой МТС, куда перелетели тридцатого. Наземные подтянулись за сутки, чужое БАО у нас так и сидело под боком, и Спиридоныч с ним каждое утро что-нибудь делил.

Задачу первого июля Батя ставил у карты, приколотой к фанере четырьмя гвоздями.

‐ Истребителей вам больше никто не обещает. Дают дороги. — Он провёл ногтем по синей нитке шоссе. — Один заход, и уходим. Кто пойдёт по второму разу, будет объясняться со мной.