«Студебеккер» довёз меня до станции за каналом, когда только начало светать. Шофёр подал мне чемодан и поехал к складу сгружать бочки, а я пошёл искать коменданта.

Бумаги лежали в плотном конверте, который Ковригин велел держать за пазухой, а не в чемодане. Они были те же, что в сорок третьем, только вели теперь в обратную сторону: предписание явиться в Рязанский горвоенкомат для постановки на учёт не позднее двадцать пятого ноября, продовольственный, вещевой и денежный аттестаты и воинское требование на проезд. Военный комендант, старший лейтенант с воспалёнными от недосыпа глазами, поставил в предписании штамп с числом и определил меня в эшелон второй очереди, который уходил на Москву после полудня.

Эшелон собрали из теплушек, а в голове прицепили старый немецкий пассажирский вагон для начальника эшелона и офицеров. В моём купе ехали майор-интендант с двумя чемоданами, которые он даже ночью просыпался и проверял, и медсестра из армейского госпиталя, старший сержант, возвращавшаяся в Калугу.

Окна до половины были заколочены фанерой. Двери теплушек держали приоткрытыми, из щелей тянуло дымом от печек, и на каждой остановке демобилизованные спрыгивали на насыпь с котелками и чайниками и бежали за кипятком.

Варшаву проехали ночью. В Бресте эшелон простоял полдня. Пограничники шли по вагонам, проверяли документы и заглядывали в мешки.

У интенданта они велели открыть оба чемодана. В одном лежали отрезы сукна, свёрнутые в трубки, в другом швейная машинка, обмотанная полотенцами. Старший наряда долго листал его бумаги, потом что-то вписал в них и вернул, а интендант до самого Минска сидел на чемоданах и ни с кем не разговаривал.

Комендант станции поставил мне второй штамп. Кипяток на перроне давали из бака с краном, и медсестра принесла полный чайник на всё купе. Разливая по кружкам, она спросила, куда я еду.

‐ В Рязань. К матери.

‐ Знает уже, что едете?

‐ Написал ей одно слово «еду».

‐ И только? — Медсестра покачала головой. — Она же теперь каждый поезд встречать будет.

Утром за окном показалась Белоруссия. Летом сорок четвёртого я видел её с полутора тысяч, зелёнеющую, с ниточками дорог и тёмными пятнами лесов.

Эшелон полз потихоньку мимо деревни, от которой остались печи посреди огородов. За огородами дымили землянки, крытые дёрном. На краю деревни двое мужиков ставили новый сруб из светлых брёвен, и один, сидя верхом на стене, проводил эшелон глазами и снова взялся за топор.

Дальше по краю поля тянулись осыпавшиеся окопы, заросшие бурьяном, и на колу у тропинки висела доска с надписью дёгтем: «Мины». Мальчишка гнал по тропинке козу, обходя доску стороной. У самой насыпи в кустах лежал ржавый мотор, а чуть поодаль хвостовое оперение с облезлой краской, и по форме киля я узнал «лавочкина». Интендант спал, медсестра смотрела в другую сторону.

На остановках к вагонам сбегались ребятишки и бежали вдоль состава с криком «дядь, хлеба!», и из теплушек им бросали сухари и куски сахара. Медсестра отдала полбуханки мальчишке лет восьми, и он засунул её за пазуху и побежал к землянке. Я снял чемодан с полки и отдал двум девочкам банку тушёнки из своего пайка. Клавину банку с мёдом оставил.

В Минске комендатура помещалась в дощатом бараке на перроне. Пока я ждал штамп, у развалин водокачки немецкие пленные в длинных шинелях разбирали кирпич, обстукивали каждый молотком и складывали в штабели, а конвоир сидел на ящике и курил. В Смоленске над Днепром на горе стоял целый собор, а ниже от домов остались стены без крыш. За Вязьмой выпал первый снег, и на одиннадцатые сутки эшелон вошёл в Москву.

На площади перед Белорусским вокзалом шёл мокрый снег. С Белорусского вокзала на Казанский я добирался на трамвае с пересадкой, держа чемодан на коленях. У Комсомольской площади зашёл в коммерческий магазин и отдал почти всё, что было в кармане, за серый пуховый платок и кулёк конфет-подушечек. На Казанском вокзале у воинской кассы стояла очередь, все в шинелях, через полтора часа мне обменяли требование на билет до Рязани. Военный комендант вокзала, пожилой подполковник, поставил очередной штамп, не глядя на меня, и тут же протянул руку за следующим предписанием.

Рязанский поезд уходил вечером, вагоны были набиты до тамбуров, и всю ночь я простоял у окна, за которым ничего не было видно, кроме собственного отражения.

В Рязань поезд пришёл утром. Комендант станции вписал в предписание время прибытия и расписался. Над крышами за вокзалом высилась колокольня, я пошёл на неё, а от неё по адресу с конверта, который знал наизусть.

Город стоял целый: деревянные дома с резными наличниками, у хлебного магазина очередь с карточками, у рынка женщина продавала с лотка мороженую клюкву стаканами. Чем дальше от центра, тем ниже становились дома. На столбе у перекрёстка хрипел репродуктор, передавали сводку о выполнении плана по хлебозаготовкам. На окраине мостовая кончилась, и пришлось идти по замёрзшей колее. На углу у колонки две женщины наполняли вёдра, и одна, увидев шинель, смотрела мне вслед, пока я не свернул.

Сперва я заметил обновленный забор. Столбы стояли ровно, свежие слеги между ними ещё не успели посереть, а сам дом был недавно побелен. Крыша над сенями была перекрыта дранкой посветлее остальной. Калитка заперта изнутри на щеколду, и я дотянулся до неё поверх досок.

Из-за прясла на соседнем дворе высунулась коза, а за ней женщина в плюшевой жакетке с ведром. Она уставилась на меня, поставила ведро прямо в снег и подошла к пряслу.

‐ Колька? Матерь божья, Колька! Не признал? Дуся я. Постарела, видать. — Соседка вытерла руки о жакетку. — А мать на станцию ушла, к двухчасовому, она через день туда ходит. Ключ под ступенькой, ступай в дом.

Ключ лежал под нижней ступенькой в жестянке из-под монпансье. Третья ступенька прогнулась под сапогом и хрустнула.

В сенях пахло квашеной капустой и берёзовыми вениками. На кухне на бревенчатой стене висела карта из газеты, приколотая четырьмя гвоздиками, и на ней карандашом были обведены города от Волги до Кольберга. Последним стоял Берлин, обведённый другим карандашом и с нажимом. Над столом в рамке висела фотокарточка: парень лет восемнадцати в кепке и рубахе с вышитым воротом, без рубца на лице. Я постоял перед ней и вышел во двор.

В сарае за перегородкой хрюкнул и завозился боров, белёсый, щетинистый, такой, что едва поворачивался в загородке. Я постоял немного, вернулся в дом и сел на лавку у окна, откуда была видна улица.

Я увидел мать, когда она поворачивала к калитке с пустой кошёлкой. На ней было тёмное пальто и отцовы валенки с галошами, великоватые ей, и шла она медленно, глядя под ноги. Дуся окликнула её от прясла и показала на дом. Мать выронила кошёлку на снег и подняла голову к окну.

Я вышел на крыльцо и спустился к ней. Она стояла у калитки и не двигалась, пока я не подошёл совсем близко. Потом долго смотрела мне в лицо, подняла руку и провела по рубцу пальцами от брови вниз по щеке.

‐ Коля.

‐ Я, мама.

‐ А я к двухчасовому хожу. — Она взяла меня за рукав шинели и больше его не отпускала. — Ты ж не написал, каким поедешь.

— Прости, мам.

Дуся за пряслом вытирала глаза концом платка.

К крыльцу мы шли вместе, и на третьей ступеньке доска под моим сапогом хрустнула опять.

‐ Ступеньку-то забыл, — сказала мать. — Всегда ж её перешагивал.

‐ Забыл видно.

‐ За четыре года и не то забудешь. Отец всё перестелить собирался.

Обедать она посадила меня на отцово место под картой. Щи в чугунке достала из печи ухватом, к ним картошку в мундире, квашеную капусту с луком и хлеб, тонко нарезанный. Сама не ела. Сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем, а когда тарелка пустела, подливала, не спрашивая. Пуховый платок она развернула, погладила, сложила обратно и убрала в сундук, а конфеты высыпала в блюдце и поставила передо мной.

Говорила больше она. Борова без меня не резала, Тимофей Ильич обещал помочь, как ударят морозы. Картошки накопала одиннадцать мешков. Соседкина коза за лето объела вишню у забора, и Дуся в покаяние отдала полведра молока. Потом она спросила про Петра.