‐ Завод, — сказал он.

Моя машина ушла к Бурцеву. В первое же утро он подошёл ко мне на стоянке и кивнул на борт.

‐ Товарищ капитан, звёзды закрашивать?

‐ Не надо. Летай так.

Кондрат готовил машину к вылетам так же, как раньше для меня. Бурцев первые два дня забирался в кабину осторожно, а на третий попросил у Кондрата полосу от портянки под шлемофон.

Через три дня Батя посадил меня на старт руководить полётами. Мне поставили стол под навесом у начала полосы, радиостанцию, флажки и ракетницу, а солдат из стартового наряда каждое утро раскладывал на траве посадочное «Т» из белых полотнищ. Метеоролог по утрам выпускал у старта шар-пилот и следил за ним в теодолит, а потом диктовал мне ветер по высотам. Я вписывал в журнал время каждого взлёта и посадки, а в наушниках звучали те же голоса, что три года были рядом в воздухе: Пётр, Кузьмин, Дорохов со своим «можно». Когда садился Бурцев, на последнем развороте я видел киль со звёздами. В сентябре в полк пришло пополнение, шестеро младших лейтенантов прямо из училища, которые на войну не успели, и летали теперь в основном они.

Двенадцатого после обеда на посадку заходил Сазонов, самый молодой из шестерых. Круг он прошёл правильно, последний разворот выполнил вовремя и вышел на прямую точно по оси полосы, только колёс под ним не было.

‐ Девятый, шасси! Уходи на второй круг!

Он не ответил. Я выдернул ракетницу и выпустил красную ракету вверх над началом полосы на его курсе, потом вторую. Солдат из стартового наряда выскочил к «Т» и замахал красным флажком. Метрах на тридцати Сазонов увидел ракеты, мотор взревел, и машина с убранными колёсами пронеслась над «Т» и рванула вверх.

На стоянке он подошёл ко мне бледный, со шлемофоном в руке, постоял у стола, переминаясь, и долго не мог начать.

‐ Товарищ капитан, я на приёмник смотрел. Волну подстраивал.

‐ Шасси выпускают на круге, а не на прямой. Радио подождёт.

Вечером Батя записал Сазонову разбор в журнал полётов и на три дня посадил его в кабину на земле отрабатывать порядок действий перед посадкой. Мне он не сказал ни слова, только утром опять прислал на старт.

Вторую очередь объявили в конце сентября, и шестнадцатого октября из полка уезжали одиннадцать человек, среди них Клава и Нюра. Последняя накануне перебрала в парашютной все ранцы и сдала их по описи. Клава с вечера отдала свою тетрадь с расходом новому оружейнику, сержанту из пополнения, и заставила его расписаться на каждой странице. Утром уезжающие стояли у «бюссинга», женщины в новых шинелях и с фанерными чемоданчиками, и оружейники из Клавиного отделения по очереди жали ей руку. Потом она пришла ко мне на старт с банкой, завязанной тряпицей.

‐ Мёд с луком. — Клава сунула банку мне в руки. — По ложке утром и вечером, Меченый, проверять теперь некому.

Тем же «бюссингом» на станцию ехал Артём, отпуск ему подписали на месяц. Он подошёл ко мне последним, расстегнул нагрудный карман, показал под ним край шёлкового кармашка и застегнул обратно.

‐ Вернусь, а тебя уже не будет?

‐ Скорее всего.

‐ Тогда я тебе из Кирова напишу в Рязань.

Клава забралась в кузов сама, не дожидаясь, пока ей подадут руку. Артём влез за ней, и Гуськов тронул машину. Новый оружейник в первый же день вымел кучку от двери погреба, и Рыжий стал таскать свою добычу к ящику Кондрата у капонира: сначала гильзы, потом костяшку домино, а каску приволок последней.

В конце октября Пётр позвал меня вечером на мост через канал, который полк строил летом. Сели на перила над серединой. Вода в канале стояла чёрная, у свай под нами кружились жёлтые листья. Пока не стемнело, Пётр дописывал письмо Маше, пристроив блокнот на колене, и на полях у него появились перила, сваи и листья на воде. Потом он вырвал из блокнота чистый листок и написал на нём адрес отца на Придаче.

‐ Машу второй очередью отпустили, она уже в Моршанске, в больницу работать пошла. — Он сложил листок вчетверо и отдал мне. — Как меня отпустят, сразу свадьба, приедешь?

‐ Приеду.

‐ А сам куда? — Пётр толкнул меня плечом. — В инструкторы не просился?

‐ С такими лёгкими и в инструкторы не берут.

Пётр убрал блокнот за пазуху и долго смотрел на воду. Потом защёлкал костяшками.

‐ Груш три посажу, как твой отец велел. Ты в мае про неделю угадал, угадай и теперь: приживутся?

‐ Приживутся.

‐ Ну, раз ты сказал. — Пётр усмехнулся половиной лица.

Под мостом плеснула рыба, и он проводил взглядом круги, пока их не снесло к берегу. Я убрал листок в нагрудный карман к материным письмам. Пётр посидел со мной, пока на мосту не стало совсем темно, потом слез с перил и подал мне руку.

Приказ пришёл восьмого ноября, на другой день после праздника: капитана Соколова уволить в запас по болезни. Ковригин выдал мне бумаги под роспись в столовой, у лапшинского календаря, а последней подсунул ведомость на табак за ноябрь.

‐ Получить не успеешь, а расписаться надо.

Штурман полка в тот же вечер подбил итог в моей лётной книжке и закрыл её своей подписью. Я сдал пистолет в штаб по описи, номер в номер, а шлемофон отнёс на склад. Кладовщик, прежде чем бросить его на полку, вытащил изнутри полосу портянки и отдал мне.

Два последних дня ко мне подходили по одному. Кузьмин молча забрал у меня гимнастёрку и к вечеру вернул с новым подворотничком. Мезенцев развернул свою карту, нашёл на полях майскую запись «Соколов — неделя» и рядом тем же карандашом дописал «Рязань». Косых пришёл с Бурцевым и, глядя в сторону, сообщил, что мои четырнадцать схем до сих пор возит в планшете. Гаврилов ничего не спрашивал. Он придержал крышку чемодана, пока я укладывал вещи, и сам пристроил Клавину банку с мёдом между портянками, чтобы не разбилась, а ушёл, когда я застегнул ремни. Спиридоныч перекрестил меня у кухни, пока Ковригин не видел.

Заболотный пришёл последним, обошёл мой чемодан и подёргал ремни.

‐ Ремни выдержат? Выдержат. А пряжка? — Инженер покачал пряжку пальцем. — Пряжку заменить.

К вечеру он принёс новую пряжку, снятую с немецкого офицерского ремня, сам её поставил и подёргал ещё раз.

Девятого днём я в последний раз забрался в кабину своей бывшей машины и посидел там с открытым фонарём. Кондрат стоял внизу у колеса и ждал. Когда я спустился, он достал из кармана три кожаных кружка, вырезанных из старой краги, и сунул мне в ладонь.

‐ Под ордена. На гражданке такой кожи не найдёшь.

Батя два вечера сам писал мне характеристику от руки, и на КП допоздна горела лампа. В последний вечер я зашёл к нему попрощаться. На стене висела фанерка с составом эскадрилий, и моей фамилии на ней уже не было: командир переписал её в тот же вечер, когда пришёл приказ. Он отложил ручку, долго смотрел на меня и протянул руку через стол.

‐ В марте ты к врачу так и не дошёл. — Батя не отпускал мою руку. — В Рязани дойдёшь. Это приказ.

Готовую характеристику он запечатал в пакет и надписал: Рязанский горвоенкомат. Я отговорил его строить полк утром. Матери в тот же вечер ушло письмо из одного слова: еду.

Уезжал я десятого затемно. На станцию шла попутка из батальона обслуживания с пустыми бочками, и ловить её надо было на шоссе за мостом. Над воротами среднего ангара обвис мокрый ковригинский флаг, у мастерской темнела на дубовой колоде наковальня, у кухни Спиридоныч уже растапливал котёл, и дым стелился по земле. Через поле шли вдоль стоянки, где машины стояли под чехлами, и у моей бывшей Кондрат на ходу поправил чехол на фонаре. Он нёс мой чемодан, а пёс увязался за ним и всю дорогу держался у его сапога. Над каналом лежал туман, и брёвна настила под ногами были мокрые и скользкие.

На шоссе пришлось ждать. Мимо проехала подвода немца-молочника, бидоны в ней звякали на каждой выбоине. Кондрат поставил чемодан на обочину и закурил, прикрывая спичку ладонями.

‐ Ты бросай уже, — сказал я.

‐ Ты там тоже не начинай. Он затянулся.

«Студебеккер» вынырнул из тумана с зажжёнными фарами и встал, не доезжая. Я закинул чемодан через борт и залез в кузов, пока Кондрат держал пса за загривок. Механик хлопнул ладонью по борту, и машина тронулась. Он так и стоял у обочины с рукой на загривке у пса, пока туман за поворотом не скрыл их обоих.