Мать получила мое майское письмо в двадцатых числах мая и прочла соседкам у колонки. К моему приезду побелила дом снаружи и внутри. Весной из военкомата привезли дров и вспахали огород, а сосед наконец поставил уличный забор на отцовы столбы из сарая и денег не взял. Поросёнок вырос, и она не станет резать его без меня. Сама обвела карандашом Берлин на отцовой карте в кухне, как он обводил города по сводкам. Через день ходит на станцию к московскому поезду, хоть и знает, что рано. Внизу стояло 'пиши, Коленька, жду тебя очень.

Я сложил письмо, убрал его в нагрудный карман и взялся за ручку вентилятора. До сих пор Рязань была для меня адресом на конверте. Про дом я знал из писем многое: забор, соседкину козу, погреб, отцову карту на кухне. А вот про разные бытовые мелочи и привычки Соколова в письмах не было ни слова. В первый же вечер она сядет напротив и начнёт «а помнишь». Угли в горне потускнели, и Пахомыч постучал клещами по краю наковальни.

Мост закончили шестого июля. Сваи под опорой били до тех пор, пока они не перестали оседать от ударов, в дно они ушли больше чем на два метра, на них легли продольные балки из цельных сосен, а Пётр набил настил из половинок, расколотых вдоль, и подогнал так, что сапог не цеплялся ни за один стык. Заболотный велел пустить первым «бюссинг» с полными бочками, а сам лёг на берегу и смотрел, не провиснет ли пролёт. Пахомыч провёл машину по настилу на первой передаче, высунувшись из кабины. Посередине встал, выключил зажигание и с минуту сидел, положив руки на руль.

Медали «За победу над Германией» в полк ещё не привезли. Вечером пятнадцатого Ковригин сидел в столовой над списком к награждению на весь полк и уезжающих вписал первыми: им медаль вручат дома в военкомате. Пахомыч пришёл, когда замполит дописывал последний лист, и сел напротив.

‐ Наковальню запиши. Остаётся полку.

Ковригин порылся в папке, вытащил опись имущества мастерских и повернул к нему. В девятой строке там стояло: «Наковальня кузнечная, одна». Опись была составлена в марте сорок третьего.

Пахомыч прочёл строчку и ткнул пальцем в пустую графу справа.

‐ А «сдал» где?

Замполит вписал «сдал», поставил число и протянул ему карандаш. Пахомыч расписался и потом ещё раз проверил, ту ли строчку подписал.

Накануне отъезда он до темноты просидел на ящике у казармы с шилом и дратвой. Сначала подбил каблук Гуськову, потом прошил отставшую подмётку Артёму, напоследок забрал у меня сапоги, хотя они были целы, и поставил на оба набойки из старой покрышки. Шило, дратву и комок сапожного вара он сложил в жестянку из-под леденцов и отдал Кондрату.

Уезжали семнадцатого. Эшелон собирали на станции за каналом, и к девяти машины с людьми и вещами должны были стоять там.

Завтракали в шесть. За сетчатой оградой у кухни, как каждое утро с конца мая, ждали немецкие ребятишки с бидончиками и кастрюлями, а самый мелкий держал жестянку из-под нашей тушёнки. После раздачи Спиридоныч выносил к ограде то, что оставалось на дне котла, по черпаку в каждую посудину. Пахомыч подошёл с котелком, когда повар уже стоял у ограды, полез было за кисетом, сунул его обратно и встал у котла ждать, пока черпак не обойдёт всю очередь до последней жестянки.

Спиридоныч вернулся, взял у него котелок и налил. Добавил второй черпак, как всем, потом третий и по котлу не стукнул. Пахомыч съел всё стоя и подобрал остатки коркой. Повар подал ему через стол узелок, завязанный по углам, с буханкой, куском сала и банкой тушёнки сверху, тот кивнул и пошёл к «бюссингу».

В семь полк построили у ангара. Девять уезжающих стояли отдельно в новом обмундировании со скатанными шинелями и вещмешками у ног. Ковригин зачитал приказ об исключении их из списков части, фамилию за фамилией. Батя прошёл вдоль строя и каждому пожал руку обеими руками. С Пахомычем он говорил дольше, чем с остальными, и тот только мотал головой.

Вести «бюссинг» до станции досталось девятнадцатилетнему мотористу Гуськову из второй эскадрильи. Пахомыч отдал ему засаленную тетрадку с записями по машине и постучал пальцем по дверце.

‐ Номер не закрашивать. Ни под какую покраску.

‐ Понял, — Гуськов прижал тетрадку к груди.

Пахомыч обошёл машину, пнул по разу каждое колесо и сел на пассажирское место. Артём окликнул его от крыла моей машины.

‐ Пахомыч, сегодня который?

‐ Тысяча четыреста восемьдесят седьмой. Дальше сам считай.

Я подошёл к кабине, когда остальные уже сидели в кузове. Пахомыч высунулся из окна.

‐ А тебя, командир, когда?

‐ По возрасту мне в самый хвост очереди.

Пахомыч глянул на свои вчерашние набойки на моих сапогах, хмыкнул и толкнул Гуськова локтем.

Тот заглох на развороте, завёлся со второго раза, и «бюссинг» поехал к дороге, а за ним полуторка с вещами. Рыжий сидел у колеса, пока машина стояла, а потом побежал следом, заваливаясь на заднюю лапу, мимо капониров к каналу. Машины прошлись по брёвнам, схваченным Пахомычевыми скобами, и скрылись за поворотом к станции. Пёс добежал до моста, когда пыль за ними уже оседала, и сел на настил. Там он просидел до обеда, пока за ним не пришёл Кондрат.

Ковригин вернулся со станции после полудня. Эшелон ушёл в одиннадцать, теплушки были убраны берёзовыми ветками, а на стенках вагонов мелом написали, кто откуда и куда: «Мы из Берлина», «Даёшь Урал», «Тамбов, жди». На платформе играл пехотный оркестр, пока последний вагон не прошёл стрелку.

‐ А ваш Пахомыч до самого отправления ходил вдоль состава и сцепки проверял, — сказал замполит за ужином. — Начальник эшелона его два раза гнал.

Девятого августа Ковригин с утра прочёл у ангара заявление правительства: с этого дня Советский Союз считает себя в состоянии войны с Японией. Строй выслушал молча. После построения Дорохов догнал меня у стоянки.

‐ Товарищ капитан, можно рапорт на Дальний Восток?

‐ Нельзя.

‐ Почему?

‐ Не успеешь.

Он всё равно написал рапорт. Батя продержал его у себя десять дней и вернул без резолюции, а Квантунская армия к тому времени уже сдавалась. Японцы подпишут капитуляцию второго сентября на американском линкоре в Токийском заливе.

Наковальня так и стояла на дубовой колоде у ворот мастерской. Кондрат правил на ней погнутые замки капотов, а по утрам, ещё до подъёма, Гуськов тёр мокрой ветошью дверцу «бюссинга» там, где стоял номер.

Третьего сентября полк не летал: по радио объявили праздник победы над Японией. Ковригин обвёл число в лапшинском календаре тем же карандашом, каким в мае обводил девятое. После обеда Дорохов принёс мне свой рапорт на Дальний Восток, который Батя вернул ему ещё в августе без резолюции, и спросил, можно ли его теперь выбросить.

Четырнадцатого полк поднимали на слётанность восьмёрками. Батя поставил задание с утра: пройти маршрут через три поворотных пункта, на каждом перестроение, а над шоссе за лесом заход на условную колонну. С утра Кондрат перебрал у меня все двадцать восемь свечей. Взлетали парами по плановой таблице, после каждой пары над бетоном вставала серая пыль, которую ветер не успевал сносить. Я выруливал вслед за Кузьминым и до самого старта шёл в облачке пыли с закрытым фонарём, но на разбеге она всё равно скрипела на зубах.

Собрались над бором на двух тысячах. Я поставил восьмёрку правым пеленгом и повёл её к первому поворотному пункту, развилке железной дороги. Сосновые леса под нами стояли тёмными пятнами среди жёлтой стерни, а за полем блестел канал, и мост через него светлел свежим деревом. На первом развороте Дорохов отстал на два корпуса и догонял, срезая угол, на втором уже держался ровно. Пётр с Гавриловым шли выше и сзади, звено Кузьмина справа, и когда я дал команду перестроиться в левый пеленг, все восемь машин переместились на другую сторону почти разом.

Над развилкой на меня напал кашель. Он шёл из самой глубины груди и не давал вдохнуть, а когда отпускал, перед глазами плавали тёмные пятна. Машину на развороте повело внутрь круга, прямо под звено Кузьмина.