‐ Понял, пятый. Рукав держится, давай второго.

Артём отработал за мной в два захода и оба раза уходил от троса дальше, чем требовалось. После нас стреляли Кузьмин, Дорохов и Косых, и спарка повела рукав к полю.

Над полем она сбросила его у края полосы. К рукаву кинулись все, кто был на стоянках. Первым добежал Рыжий и улёгся на полотно животом, стащить его удалось только вдвоём. Клава расстелила рукав на траве и пошла вдоль него с карандашом, отгибая края пробоин. Вокруг каждой пробоины на полотне остался цветной ободок: ткань сдирала краску с головки снаряда. Клава называла цвет, а Мезенцев записывал на обороте своей карты.

‐ Синяя. Жёлтая. Опять синяя. Чёрная.

Синих набралось одиннадцать, жёлтых девять, зелёных семь, чёрных шесть. Красных было две, и ещё одна красная полоса нашлась на железном кольце у горловины, куда крепился трос.

Батя записал оценки в журнал боевой подготовки прямо у рукава: Кузьмину «отлично», мне «хорошо», Артёму «удовлетворительно». Против фамилии Дорохова он поставил прочерк и велел повторить упражнение. Мезенцев молча вычеркнул на карте свою ставку на меня и отдал Гаврилову пачку немецких сигарет.

‐ Три года тебе за это ордена давали, а теперь отметки ставят, — Гаврилов толкнул Кузьмина локтем.

Кузьмин пожал плечами и пошёл сдавать парашют.

Назавтра Батя послал меня посмотреть со стороны, как Дорохов повторяет упражнение. На первом заходе тот потянулся за рукавом так, что трос мелькнул у него перед самым капотом, и я заорал в эфир.

‐ Выход! Вверх, вверх!

Он рванул вверх, отошёл в сторону и только там нажал кнопку.

‐ Разрешите второй заход?

‐ Разрешаю. Не ближе ста пятидесяти.

Второй заход он построил по всем правилам и дал три коротких. Вечером Клава насчитала на рукаве пять красных, и Батя поставил ему «удовлетворительно».

Через два дня приехал проверяющий из штаба воздушной армии, подполковник с жёлтым портфелем. Он начал с казармы и велел перезаправить одеяла так, чтобы края шли по нитке, и Кузьмин натянул вдоль ряда суровую нитку от первой койки до последней. Сапоги выстроили носками по половице. Под подушкой у Артёма подполковник нашёл пачку писем, перевязанную шнурком, и записал это в блокнот. Потом он вышел к погребу оружейников и остановился над тем, что Рыжий сложил у двери.

‐ Это что за склад? Убрать.

‐ Это не мусор, товарищ подполковник, — сказала Клава, поднимаясь из погреба. — Это пёс собирает, у него свой порядок.

Подполковник записал и это. Кучку убрали при нём. Наутро всё лежало у двери на прежнем месте и в прежнем порядке: наши гильзы, немецкие отдельно, костяшка домино, подкова и сверху каска.

Первый выходной выпал на воскресенье, двадцать четвёртое. Полётов не было не из-за погоды и не по приказу, а просто так, и никто не знал, что делать с таким днём. До восьми в казарме спали все, кроме дневального, а к десяти на стоянке собралась половина лётчиков. Артём в третий раз за утро полез протирать фонарь, и Кондрат прогнал его тряпкой. Кузьмин вырезал в кустах у канала ореховое удилище и сел с ним над взорванным мостом. Косых уснул на плоскости своей машины, накрыв лицо пилоткой. Я лежал в траве за казармой и пару раз поймал себя на том, что прислушиваюсь, не запускают ли где мотор.

В Москве в это время шёл парад. Старший радист сидел в дверях фургона с одним наушником на ухе и пересказывал на всю стоянку, какой фронт сейчас идёт по Красной площади. Когда он крикнул про Первый Белорусский, к фургону подтянулись все, кто был поблизости. Самолётов над площадью в тот день так и не было: пролёт отменили из-за низкой облачности.

К обеду из дивизии вернулся Ковригин с листом, который дивизионные радисты ночью приняли с московской передачи. Он стал читать прямо в столовой, встав у торца стола. Верховный Совет принял закон о демобилизации первой очереди, тринадцати старших возрастов, и закончить её велел во второй половине года. Демобилизуемым полагались полный комплект обмундирования и обуви, бесплатный проезд до дома с питанием в дороге и деньги за каждый год службы на войне. Местной власти предписывалось дать каждому работу не позже месяца со дня приезда и обеспечить жильём и топливом.

‐ А годов каких? — крикнул кто-то из техников от двери.

‐ Будет список. — Ковригин сложил лист пополам. — Без списка никто никуда не едет.

Список пришёл через три дня. Из полка в первую очередь попали девять человек: семь техников, писарь штаба и Пахомыч. Он сам нашёл свою фамилию, ведя по строчкам пальцем, потом отдал лист соседу и ушёл к «бюссингу». До ужина он пролежал под ним на брезенте, хотя «бюссинг» был исправен.

Клава пробежала список глазами и пошла к Ковригину спросить, почему в нём нет ни одной женщины. Замполит ответил, что про женщин будет отдельно и не сейчас. Кондрат и не искал своей фамилии в списке.

‐ Не дорос, — сказал он, когда я спросил, и вытер руки ветошью. — Года четыре не хватило.

Немцы взорвали мост через канал на дороге к станции в апреле, когда уходили. Канал был неширокий, метров семь с берегами, выложенными камнем, но перейти его вброд с грузом было нереально, и бочки с бензином и мешки с мукой возили в объезд через городок — одиннадцать километров вместо трёх. В последний день июня Батя снял полк со строевой и отправил к каналу с топорами.

Заболотный прошёл по обоим берегам, промерил всё рулеткой и вернулся к машине, у которой сидели комэски.

‐ Пролёт сколько? Семь с половиной. Опора посередине нужна? Нужна. — Инженер ткнул палкой в воду у самого берега. — Соколов, повтори.

‐ Семь с половиной, опора посередине.

‐ Вот. — Инженер кивнул. — И сваи под неё бить, а не ставить.

Брёвна валили в бору за полем по разрешению комендатуры. За нами ходил немецкий лесничий в зелёной шляпе, метил мелом сосны, которые можно рубить, и записывал каждую в книжечку. Мезенцев заспорил с лесничим из-за сосны, у которой мел смыло дождём, и тот молча показал ему в книжечке строчку, где этой сосны не было. Косых с Бурцевым работали в паре двуручной пилой. Пётр рубил так, что щепа отлетала на три шага, и после каждой сосны садился на корточки и подолгу разглядывал срез.

‐ Кольцо частое, смолы много. — Пётр постучал обухом по срезу, когда я подошёл. — Такую бы на сруб.

Сваи били с плота, который поставили посреди канала. На нём собрали треногу из жердей с блоком наверху, через блок перекинули канат и к его концу привязали восемь верёвок, а бабу сделали из дубового чурбака. Восемь человек разом тянули каждый свою верёвку, отпускали, и баба падала на окованный торец сваи с глухим тяжёлым стуком. Гаврилов считал, и к обеду у него сел голос.

Пахомыч ковал скобы и кольца на сваи. В дальнем ангаре нашёлся немецкий походный горн с ручным вентилятором, и он поставил его у ворот мастерской рядом с наковальней, которую при переезде выгрузил из кузова на дубовую колоду. Железо брали с разбитой ограды у казармы — прутья в палец толщиной. Крутить вентилятор назначили меня. Угли в горне светлели до белого, прут в клещах становился вишнёвым, и кузнец клал его на наковальню, отрубал зубилом кусок в две ладони, загибал концы на роге и оттягивал их молотком в острие. Готовые скобы сбрасывал на песок у колоды, и к вечеру там выросла горка, серая от окалины.

Батальон обслуживания выдал тупые топоры, все до одного. Пахомыч забрал топор у Гаврилова, провёл по лезвию ногтем и положил на наковальню.

‐ Моим бы тут приложиться. Я им гвоздь перерубал, и жало не садилось.

‐ А где твой? — спросил Артём.

‐ Гриньке в Дубровке оставил. — Пахомыч потянулся за напильником. — Он, поди, сам уж дрова колет.

Я помнил Гриньку по немецкой пряжке на верёвке. Он бежал за полковой полуторкой метров сорок, пока не отстал. Пахомыч доточил топор, отдал его Гаврилову и до темноты прошёлся напильником по остальным.

Письмо из Рязани пришло на четвёртый день работы. Почту привезли со станции вместе с бочками, и Пётр принёс мне конверт к горну заодно со своими тремя от Маши. Я сел читать на ящик.