Далее уже от одежды начала избавляться Анна, и градус напряжения сильно вырос. Следом Изабелла.

Дольше всех продержалась Каома. Но что делать? В комнате реально было жарко, даже несмотря на открытое окно. Можно было сотворить какой-никакой ветерок, но магичить в казарме категорически запрещалось, и везде стояли уловители эфира. Стоит только создать даже самое безобидное плетение, глазом не успеешь моргнуть, как окажешься в карцере.

И вот сижу я в окружении полуголых красоток, градус адреналина зашкаливает, алкоголя тоже выпито не считано. Ника лезет целоваться — а я не против. Чую ее руку на своем члене… А нет, это не ее рука… Да и пофиг!

Крышу сносит окончательно, и все становится будто в кино. Порнографическом, если что. Стоны, крики, небольшие перерывы и продолжение.

Стемнело, свет мы не включали, поэтому с кем я был в данную минуту, понять не мог, да и не хотел. Мне было хорошо, им было хорошо. А все остальное идет лесом. О последствиях я подумаю утром, если доживу, и эти озабоченные самки меня не затрахают до смерти…

Резкий звук будильника. Открываю глаза — мать-перемать! Вокруг бардак и лежащие вповалку тела прям на полу. Смотрю на часы — время есть, но мало.

Расталкиваю девчонок и, пока они очухиваются, мчусь в душ. Быстро, на пять минут, не более. Они следом. А я уже лечу вниз. Врываюсь в казарму и по хер мне на уже привычный возмущенный визг. Переодеваюсь в парадную форму. Мои тоже. Вроде успеваем.

Построил свое отделение — хороши. Вот прям очень. И идем пока еще не стройным строем на плац, где произойдет наше окончательно прощание с гражданской жизнью.

Встали, куда показали офицеры, красивым строем — первый курс — почти триста человек — самый большой набор. И кого среди нас только не было. Курсанты из разных стран, разных оттенков кожи, разной веры сейчас стояли в общем строю и слушали речь ректора академии Троекурова Александра Александровича, боевого архимага и блестящего руководителя.

Я стоял в первых рядах воздушного факультета, а сразу за мной моя Ника, Каома и Изабелла. Чуть сбоку Жасмин. В стороне от нас, почти напротив, стояли строем остальные курсы — среди них была и Болконская, с которой у меня сегодня все было и, кажется, не один раз.

На другом конце были трибуны с преподавателями, и даже отсюда я видел Сашу, что не сводила с меня глаз. Хороша, очень хороша. Настолько, что у меня все начинало дымиться только от мысли о ней. Все стояли перед нами, как бы приветствуя первый курс, и это было правильно и красиво.

А ректор все вещал о беспокойном мире, о скрытых и явных врагах и о чести учиться и служить своим странам.

И все были сосредоточенны на его речи и, наверное, поэтому не заметили, как на площадь с неба рухнули контейнеры, из которых сразу повалил полупрозрачный дым, мгновенно заполнивший всю площадь. И у нас у всех разом сдохли артефакты и пропала магия. А следом на площадь упали бомбы. Туда, где сидели преподаватели, лишившиеся магии, туда, где стояли беззащитные курсанты старших курсов.

И туда, где стоял я, уже активировавший силу лекаря-дуалиста, мгновенно выгнавший из тела эту дрянь и лишь успевший накрыть себя и тех, кто был рядом, щитом…

Мир мигнул.

Не как лампочка в подъезде, а как-то глубже, на самом нутре. Я еще чувствовал, как вибрирует щит, как жрет последние крохи резерва, как за спиной скулит какой-то первокурсник, которого я успел прикрыть. В ушах стоял звон от взрывов, в горле — привкус крови и той дряни, что я выгнал из себя за долю секунды до того, как все накрылось.

А потом — тишина.

Абсолютная, ватная, неживая.

Долю секунды назад я еще держал щит над собой и теми, кто оказался рядом. Чувствовал, как вибрирует граница купола, как трещат по швам мои внутренние резервы. Как рассыпается в пыль амулет Занозы разом отдавший все свои силы. В ушах звенело после взрывов, в легких стоял тот самый полупрозрачный дым, который я вытравил из крови за мгновение до того, как он сожрал мою магию.

А потом — тишина.

Не та, когда закладывает уши от перепада давления. Не та, когда оглушает взрывной волной. Абсолютная. Ватная. Такая, в которой собственное сердце начинаешь слышать как барабанную дробь.

Я стою на полу. Босиком. Сапоги, китель, штаны — все осталось там, на площади. Здесь я в одном теле, и тело это какое-то странное — легкое, почти невесомое, будто внутри вместо костей воздух. Шевелю пальцами. Шевелятся. Но без привычной инерции, без тяжести.

Помещение огромное.

Мой взгляд сначала цепляется за пол. Плиты из черного камня, отшлифованные до зеркального блеска. В них отражается то, что находится надо мной, — я сначала решил, что это небо. Черное небо с белыми звездами, неподвижными и крупными, как булыжники. Потом понимаю: потолок. Но потолок на высоте, которую даже трудно назвать высотой. Это скорее бесконечность, сведенная в купол пирамиды.

Стены уходят вверх, сужаясь. Сплошной камень без окон, без дверей, без каких-либо признаков входа или выхода. И на стенах — письмена. Не иероглифы в том смысле, к которому привыкли ученые нашего мира. Это знаки, которые движутся. Едва заметно, как змеи под водой. Я не могу их прочитать, но почему-то понимаю, что каждый из них значит. «Суд». «Весы». «Сердце». «Перо». «Истина». Слова складываются в предложения, а предложения — в истории, слишком большие для моего сознания.

В центре зала, прямо под тем местом, где сходились линии стен, стоит трон.

Оникс. Черный, с прожилками, которые вспыхивают золотом, когда я смотрю на них краем глаза, и гаснут, когда поворачиваю голову. Сам трон вырезан из одного куска — я не вижу стыков, швов, следов инструмента. Будто кто-то взял кусок тьмы, сжал его в ладони, и он принял такую форму. Спинка высокая, с ушами, с плавными изгибами, напоминающими женскую фигуру или, наоборот, расправленные крылья. Подлокотники — две длинные кости, сложенные крест-накрест. Я не знаю, чьи они. Не хочу знать.

На троне сидит главный по этому антуражу.

Я думал, что увижу монстра. Чудовище с голодными глазами и пастью, полной клыков. Потому что бог смерти, бог подземного мира, бог, который взвешивает сердца — ну какой у него может быть вид?

А он сидит и смотрит на меня, как старый учитель на провинившегося студента.

Тело человеческое. Идеальное — без лишних мышц, без жира, с длинными пальцами, которые сложены на колене. Кожа черная, как самая темная ночь, отливает теплым золотом в тех местах, куда падает свет от письмен на стенах. Широкие плечи, длинные руки. Ноги босые, ступни утопают в черном песке под троном, которого я раньше не замечал.

Но голова.

Голова шакала — того самого, который бегает по пустыням и разрывает могилы, если тела плохо закопаны. Но увеличенного до размера человеческой головы, с умными глазами и черепом, в котором чувствуется что-то древнее, выточенное из времени. Шерсть короткая, черная, с седыми волосками на скулах. Уши торчат вверх и чуть назад, как локаторы. Нос широкий, влажно блестит, хотя влаги здесь нет.

Глаза — золотые, как слитки, которые хранят в казне императора. Вертикальные зрачки, как у кошки или у змеи, и они смотрят на меня. Смотрят уже долго.

Я не знаю, сколько времени прошло с того момента, как я очутился здесь. Может, минута. Может, день. Внутри этих глаз нет привычных эмоций — ни злобы, ни радости, ни усталости. Только спокойствие. Такое спокойствие бывает у людей, которые уже все видели, все потеряли и все нашли. И которым больше некуда спешить.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Молчание затягивается.

Я должен бояться. Должен упасть на колени, ударить лбом в пол, просить пощады, объяснять, что я не нарочно, что я всего лишь человек, что у меня нет никакого права стоять перед богом и смотреть ему в глаза. Эти мысли сами собой рождаются у меня в голове, вызывая злобу.

Но я не боюсь.

Усталость перебивает страх. Тот самый выжигатель, который сожрал мою магию, но не сожрал меня. Щит, который я держал из последних сил, просто на голом упрямстве. Все это превратило страх в какую-то далекую, ненужную эмоцию. Как пытаться бояться дождя, когда ты уже промок до нитки.