Я вошёл до конца, и она выгнулась, издав долгий, тягучий стон. Её внутренние мышцы сжимали меня так сильно, что в глазах темнело, но я сдерживался, давая ей время. Я чувствовал, как её тело привыкает ко мне, как боль отступает, уступая место чему-то новому, острому, невероятному.

— Двигайся, — прошептала она мне в губы. — Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя.

Я начал двигаться. Медленно, плавно, каждый раз входя до конца и почти полностью выходя, и она стонала в такт моим движениям. Её стоны становились всё громче, всё откровеннее, и в какой-то момент она перестала сдерживаться.

— Да! — закричала она, и её голос разнёсся по спальне, ударился о стены и вернулся эхом. — О да! Родной! Любимый!!!

Я ускорился, и она подхватила ритм, двигаясь мне навстречу. Её бёдра бились о мои, влажные, горячие, и каждый толчок сопровождался её криком. Она не стеснялась, не прикусывала губу, чтобы сдержаться — она кричала в полный голос, и эти звуки сводили меня с ума.

— Сильнее! — выдохнула она, и я повиновался.

Я вошёл в неё резко, глубоко, и она вскрикнула, выгибаясь так, что её грудь прижалась к моей груди. Я чувствовал, как её сердце колотится где-то рядом, как её дыхание смешивается с моим, как её ногти оставляют красные полосы на моей спине.

— Ты моя, — прорычал я ей в ухо, и она застонала в ответ, громко, отчаянно.

— Твоя! — закричала она, и в этом крике было всё: и боль первого раза, и восторг открытия, и благодарность, и страсть, копившаяся неделями ожидания. — Я твоя! Вся я! Вся!

Я чувствовал, как она напрягается подо мной, как её тело начинает дрожать, и понял, что она близка. Я ускорился, входя в неё с такой силой, что кровать заскрипела, задвигалась, ударяясь о стену, и она закричала — долго, на одной ноте, и этот крик перешёл в судорожный всхлип, а потом в стон, который никак не мог закончиться.

Её тело сжалось вокруг меня, и я потерял контроль. Меня накрыло волной такой силы, что я не сдержал стона — глухого, животного, вырвавшегося из самой глубины. Я входил в неё снова и снова, пока спазмы не начали стихать, и только тогда замер, уткнувшись лицом в её влажные волосы.

Мы лежали так несколько минут — или несколько часов, я не знаю. Я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как её пальцы перестают дрожать и начинают гладить мою спину, нежно, успокаивающе.

— Больно было? — спросил я, наконец поднимая голову и заглядывая ей в глаза.

— Немного, — прошептала она, и её губы тронула слабая улыбка. — Но оно того стоило.

Я перекатился на бок, увлекая её за собой, и она прижалась ко мне, положив голову на мою грудь. Её нога переплелась с моей, её рука легла на мой живот, и я чувствовал, как тепло её тела разливается по мне, смывая остатки усталости, смывая всё, что было до этого момента.

— Ты в порядке? — спросил я, проводя рукой по её волосам.

— М-м-м… — она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. — Я больше никогда не буду прежней.

— Это плохо?

— Это прекрасно!.. — она потянулась и поцеловала меня в губы — легко, почти невесомо. — Спасибо тебе.

Я усмехнулся, обнимая её крепче.

— За что?

— За то, что вернулся. За то, что не сломал меня. За то, что… — она замолчала, прижимаясь щекой к моей груди. — Просто за всё.

Мы лежали в тишине, нарушаемой только нашим дыханием и редкими звуками ночи за окном. Я смотрел в потолок, чувствуя, как её пальцы выписывают круги на моей коже, и понимал, что ни одна победа не приносила мне такого удовлетворения. Ни один триумф не стоил и сотой доли того, что я чувствовал сейчас, когда она расслабленно лежала рядом, доверчивая, уставшая, счастливая.

— Владимир? — тихо позвала она.

— М-м-м?

— Это… это всегда так?

— Что?

Я посмотрел на неё. Она подняла голову, и в её глазах горело любопытство.

— Ну… первый раз. Это всегда так… остро?

Я улыбнулся, поглаживая её по щеке.

— Первый раз бывает разным. Но этот… — я задумался, подбирая слова. — Этот был особенным.

— Потому что ты? — она улыбнулась, и в её голосе снова появилась та самая властная нотка, смешанная с кокетством.

— Потому что ты, — поправил я, целуя её в лоб. — Потому что мы.

Она довольно зажмурилась, как котёнок, и снова уткнулась мне в грудь. Я натянул на нас одеяло, чувствуя, как прохлада спальни начинает пробираться сквозь тепло наших тел, и прижал её крепче.

— Спи, — тихо сказал я. — Всё самое главное мы уже сделали.

— Не хочу спать, — пробормотала она, но её голос уже становился сонным. — Хочу ещё…

— Успеется, — усмехнулся я, чувствуя, как моя собственная усталость, временно забытая, наконец берёт своё. — У нас впереди вся ночь. И завтрашний день. И все дни после.

— Обещаешь? — прошептала она, уже засыпая.

— Обещаю, — ответил я, закрывая глаза.

— Но ты же завтра уедешь⁈ — встрепенулась она.

— Но я же вернусь. Не будем торопиться, у нас вся жизнь впереди.

И в тишине спальни, под мерное дыхание Софии, я впервые за долгое время почувствовал, что действительно дома.

И снился мне сон — странный и очень живой. Во сне я видел Нинку и родителей, стоявших возле моего гроба. Их лица были черны от горя. Потом передо мной возникла картина смерти родителей от рук какой-то банды — магами они, увы, не стали. А затем Нинка — сильный маг воды — лично топила эту банду, одев им на головы водные пузыри и с жестокой радостью наблюдая, как они медленно задыхаются.

Потом ее завербовали египтяне — вот это поворот!!! Они, впрочем, тащили к себе всех магов воды — я все видел, будто в быстрой перемотке. В России, погрязшей в войне всех против всех, ее ничего не держало, напротив, находиться тут, где все было связано с умершими нами, ей было невыносимо. А Египет тогда казался островком относительной стабильности.

Она пошла в жрицы в Заупокойный храм Хатшепсуг, чьи служительницы принимали обет безбрачия и являлись сильными воинами. Они давали людям жизнь, наполняя колодцы, и провожали их в последний путь, готовя тела к загробному царству. Я видел ее жизнь — тяжелую, постоянно связанную со смертью. Воевать им приходилось много и часто. Ведь тот, кто контролировал воду, контролировал Египет. О ее приключениях можно было бы написать целую книгу, полную крови, страданий и предательства. Так и умерла она, получив огненное копье в голову в одном из скоротечных боев с кочевниками, которые захватывали жриц в рабство. А поклонялись жрицы Анубису — вот так вот…

500 лет назад

Он был её братом. По матери, но какая, к чёрту, разница? Владимир. Вова, Вовчик. Для неё, для домашних — Вовка. Он был старше на год, и они сразу стали родными. Никогда не ругались, хотя, бывало, и спорили. Были лучшими друзьями. Именно он научил её плавать. Просто взял за руку, привёл в школьный бассейн, сказал: «Не боись, мелочь, я рядом». И она перестала бояться. Всего. Воды, высоты, темноты, будущего — всего, потому что он был рядом.

Он был студентом спортивного факультета. Рукопашный бой — его стихия. Тренеры прочили ему большое будущее и великолепную карьеру. Вовчик и сам в это верил, но не зазнавался. Он был крепкий, жилистый, без капли лишнего жира, с руками, которые могли и железо гнуть, и младшую сестру обнимать так осторожно, будто она хрустальная. Без вредных привычек — не курил, пил только по большим праздникам, и то умеренно, спать ложился в десять, вставал в шесть. Нина дразнила его «стариканом», а он только смеялся: «Стариканы — те, кто себя бережёт. А я ещё побоксирую».

На районе его знали и уважали. А те, кто торговал дрянью — ненавидели. Вова терпеть не мог барыг. Это началось ещё в школе, когда его одноклассника подсадили на соль, и парень за полгода сгнил заживо. Вова тогда ходил мрачный, злой, а потом просто взял за правило: если видит торгашей — гонит их. Не жалея, не разбирая, кто перед ним. Мог один пойти против троих, и всегда оставался победителем. Его кулаки помнили десятки встреч, и ни одной он не проиграл. На районе знали: улица Ленина, дом шесть — территория Вовы. Барыгам там делать нечего.