Она даже не посмотрела мне в глаза. Голос ее звучал тихо, но в нём была такая властность, что я замер на месте, как нашкодивший пёс.

— Стой и не двигайся!

Я послушался. Стоял, опираясь спиной о холодную стену, и смотрел, как она расстёгивает пуговицы на моей рубашке. Одну. Вторую. Третью.

Её пальцы дрожали, но она справлялась, и с каждой расстёгнутой пуговицей её дыхание становилось всё громче, всё чаще. Наконец ткань разошлась до конца, и она рывком стащила рубашку с моих плеч, бросив её куда-то в сторону.

— Ты весь в песке, — тихо сказала она, проводя ладонями по моей груди. — Весь в этой… пыли.

— Египет, — усмехнулся я, но смех тут же превратился в прерывистый вдох, потому что её пальцы нащупали сосок и легонько сжали. — Софа, что ты…

— Молчи, — с нажимом повторила она, и теперь я увидел её глаза — огромные, тёмные, в них горело что-то такое, от чего в паху мгновенно стало тесно.

Она опустилась на корточки, и у меня перехватило дыхание. Её руки принялись расшнуровывать мои тренировочные ботинки, а я лишь смотрел на её макушку, на то, как непослушный локон выбивается из причёски, и чувствовал, как всё внутри затягивается тугим узлом.

Она стащила сначала один ботинок, потом второй, и я остался стоять босиком на прохладном паркете.

Потом встала. Провела ладонями по моим бёдрам, и её пальцы нащупали пуговицу на ширинке, всё ещё держащую брюки. Она справилась с ней за секунду.

Я смотрел на её сосредоточенное лицо, на то, как она нетерпеливо кусает губу, и чувствовал, что ещё немного — и сорвусь, наброшусь на неё прямо здесь, у порога.

— Ты так долго меня мучил, — прошептала она, медленно стягивая брюки вниз. — Твои слова, эти постоянные намёки… Я ждала. Каждый день ждала.

— Софа…

— Я сказала — молчи!

Она смотрела на меня, оставшегося в одном белье, и в её взгляде было столько жадного, почти хищного интереса, что я невольно напрягся. А потом её пальцы скользнули под резинку, и я услышал, как она выдохнула:

— Наконец-то!..

Я стоял перед ней совершенно голый, и её взгляд скользил по моему телу, задерживаясь на шрамах, на мышцах, на том, что выдавало моё состояние куда красноречивее любых слов. Она не смутилась, не отвела глаза. Наоборот — шагнула ближе, взяла меня за руку и потянула за собой.

— Идём.

— Куда?

— В душ. Ты воняешь потом и пылью. Я хочу, чтобы ты пах мной.

Я не сопротивлялся. Шёл за ней по коридору, сбрасывая на ходу остатки одежды — или это она их сбрасывала, я уже не разбирал.

Зайдя в мою спальню, она включила свет, и я невольно зажмурился от ударившей по глазам яркости, но Софа уже тащила меня дальше, в ванную комнату, где всё блестело белым кафелем и хромом. Дверь душа она открыла рывком, сунула руку под струю, проверила температуру, а затем обернулась ко мне.

— Заходи. И стой.

— Ты командуешь, как генерал на плацу, — усмехнулся я, переступая через бортик.

— А ты слушаешься, как новобранец, — парировала она, заходя следом, на ходу сбрасывая свою одежду и закрывая за собой стеклянную дверь.

Вода ударила мне в плечи — тёплая, упругая, она смывала с меня напряжение, убирала въевшийся запах пустыни и чужой крови, но полностью отдаться этому ощущению и расслабиться я не успел. Потому что её руки легли мне на грудь.

Она взяла гель с полки, и её ладони, скользкие от ароматной пены, начали своё колдовство. Сначала она просто водила ими по моей груди, по плечам, по рукам, и это было почти невинно, почти нежно. Но потом её пальцы задержались на сосках, и она начала водить по ним кругами, лёгкими, едва ощутимыми, от которых по всему телу побежали мурашки.

— Софа, — предупреждающе произнёс я.

— Что? — невинно спросила она, но в голосе звенела улыбка.

Она обошла меня со спины, и я почувствовал, как её грудь прижалась к моей спине, а руки скользнули по животу вниз. Я замер, чувствуя, как её пальцы обхватывают меня, и из горла вырвался сдавленный стон.

— Тебе нравится? — прошептала она мне в ухо, и я ощутил тепло её дыхания, а затем — лёгкий укус за мочку.

— Ты сама знаешь, — выдохнул я, хватая ртом воздух.

Её рука двигалась медленно, дразняще, и каждая капля воды, стекавшая по моему телу, казалась искрой. Она сжимала, разжимала, водила большим пальцем по головке, и я чувствовал, как разум начинает застилать красной пеленой.

— Я хотела этого, — шептала она, и в её голосе слышалась такая жаркая, такая первобытная страсть, что я едва сдерживался. — Я хотела касаться тебя. Хотела чувствовать, как ты твердеешь в моей руке. Каждую ночь, Владимир. Каждую ночь я представляла, как ты возвращаешься, и я…

Она не договорила. Я резко развернулся, перехватил её за талию и прижал к мокрой кафельной стене. Она вскрикнула, но в этом крике не было испуга — только торжество. Её ноги сами обвили мою талию, и я ощутил, как её центр прижался к моему животу, мокрый, горячий, готовый.

— Добилась своего? — прорычал я, глядя в её расширенные зрачки.

— Да, — выдохнула она, и её губы растянулись в улыбке. — А теперь выноси меня отсюда.

Я даже не помнил, как мы оказались в спальне. Помню только, как вылетел из душа, не обращая внимания на лужи воды на полу, как она вскрикнула, когда холодный воздух коснулся ее разгорячённого тела, как я повалился с ней на кровать, и мы оба охнули от столкновения с мягким матрасом.

Я навис над ней, опираясь на локти, и смотрел. Она лежала на белых простынях, влажная, растрёпанная, с раскрасневшимися щеками и глазами, в которых плескалось что-то бездонное. Её грудь вздымалась часто-часто, капли воды стекали по шее, задерживались в ложбинке, и я проследил взглядом одну из них, медленно сползающую к животу.

— Я боюсь, — вдруг тихо сказала она, и в этом шёпоте не было прежней властности. Только дрожь. — Я… У меня никогда не было… Я боюсь, что…

Я прижал палец к её губам.

— Не бойся. Я буду осторожен.

— Но я хочу тебя. Так сильно, что… — она зажмурилась, и я увидел, как дрожат её ресницы. — Но я хочу этого! Всей душой. Я боюсь, но я хочу…

Я поцеловал её. Нежно, медленно, совсем не так, как требовало моё тело, которое пульсировало от напряжения. Я целовал её губы, её подбородок, её шею, спускаясь всё ниже, и она выгибалась подо мной, издавая такие звуки, от которых кровь в жилах закипала. Её пальцы запутались в моих волосах, она то притягивала меня ближе, то отталкивала, и каждый её вздох был как удар хлыста.

Когда мои губы добрались до её груди, она вскрикнула. Я взял сосок в рот, играя языком, и она застонала — громко, отчаянно, выгибаясь дугой. Её бедра начали двигаться, прижимаясь ко мне, и я чувствовал, как её влажность пропитывает мою кожу.

— Владимир… пожалуйста… — она почти плакала, и в её голосе была такая мольба, что я не мог больше ждать.

Я поднялся, нависая над ней, и встретился с ней взглядом. Её глаза были полны страха и желания в равной мере, и я видел, как она закусила губу, ожидая.

— Смотри на меня, — тихо сказал я, направляясь к её входу. — Не закрывай глаза. Смотри только на меня.

Она кивнула, и я начал входить. Медленно. Так медленно, как только мог. Я чувствовал, как её тело сопротивляется, как мышцы сжимаются от непривычного давления, и видел, как её лицо искажается смесью боли и восторга.

— Ах… — выдохнула она, и этот звук разорвал тишину спальни. — Осторожнее…

— Я с тобой, — прошептал я, останавливаясь, давая ей привыкнуть. — Дыши. Глубоко дыши.

Она послушалась, и я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как страх уступает место доверию. Я поцеловал её в лоб, в щёки, в уголки губ, и когда она сама подалась бёдрами навстречу, я продолжил.

— О боже… — простонала она, и её руки вцепились мне в спину, ногти впились в кожу. — Это… это…

— Больно? — спросил я, замирая.

— Нет. Да. Не знаю, — она всхлипнула, но в этом всхлипе слышалось не страдание, а что-то совсем другое. — Продолжай. Пожалуйста, не останавливайся.